Тимбилдинг

— Сколько еще осталось? — Саша лежит на жёсткой кровати, которая отличалась от его собственной практически полностью, что безумно мешало каждый раз нормально спать, и подкидывает небольшой теннисный мячик в воздух, тут же ловя его и повторяя этот цикл в сотый раз, попутно шумно вздыхая. — Прошло три неполных дня из четырнадцати, — доносится откуда-то сбоку такой же вымученно-усталый голос с несильной хрипотцой, а потом слышится звук шуршания страниц, и комната опять погружается в тишину, прерываемую лишь назойливым тиканьем настенных часов, каждую секунду отмеряющих едва ли не месяц по ощущениям. Две недели. В масштабах времени это совсем короткий отрезок — практически ничего, меньше точки на линейке столетий, но как же долго они могут тянуться, когда приходится выходить из привычных условий и делать что-то, что делать совсем не хочется. В целом, жизнь не так уж и сильно поменялась: те же тренировки, ранние подъемы, правильное питание и сон в десять вечера. Только теперь всё это происходило не в родной квартире — в съемной, двумя улицами ниже, а постоянно ворчащим дополнением служил — очень смешно, Пеп, молодец — сам Кевин Де Брюйне. Четыре дня назад игроков Сити встретила очень интересная картина в раздевалке. Ничего не подозревающие, они пришли на тренировку, готовые к привычной тяжелой работе, но в итоге всё сложилось совсем иначе. Нет, тренировка была, даже более долгая, чем обычно. Только вот главной темой для обсуждения это не стало. У стены, где обычно стояли шкафы с щитками и мешок, наполненный накаченными до нужного состояния мячами, теперь красовалась большая доска для маркеров, на которой кривым почерком была нарисована какая-то таблица. В первом столбике — имена двух игроков основы или запаса, во втором — адрес. — Тимбилдинг, — на неожиданно зашедшего за их спины Пепа все футболисты обернулись с непониманием во взгляде, на что тот лишь усмехнулся и сцепил руки за талией. Первым не выдержал Серхио, разводя руками и вопросительно кивая в сторону исписанной доски: — Что это вообще может значить? — Всё просто, — Гвардиола проходит через толпу своих подопечных и, взяв какую-то ручку, тычет ей в гладкую поверхность. — Я распределил вас по парам, и следующие две недели вы должны будете прожить со своим партнёром в снятой специально для вас квартире с целью сплочения. Безусловно, этим всё не закончится. По прошествии этого времени я дам вам новое задание. Если сейчас вы будете учиться налаживать контакт с одним из своих одноклубников, то дальше всё будет происходить уже в команде в целом. Как вы можете заметить, закадычных друзей в пары я не поставил, поэтому всем… Дальше Саша уже не слушал, поспешно выискивая среди переплёта букв свою фамилию, готовый к любому удару под дых. И он его получает. В одной строке с грубо звучащем «Zinchenko» красовалось до боли простое и короткое «KDB», будто подпись в приговоре. Рядом раздался обреченный стон, и украинцу не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кому он принадлежал. В нём самом сейчас вертелись схожие эмоции. С главной бельгийской звездой команды у них были не то чтобы тёплые отношения. Вернее, их не было вовсе. Да, похожи внешне, да, кормят болельщиков и журналистов взаимными подколками и редкими фотографиями. Но на этом всё, больше их ничего, кроме одного клуба, не связывало. Они были просто коллегами, которые лишний раз предпочитали садиться подальше друг от друга в автобусах и самолётах. Почему так — не знали даже сами они. Догадывались, возможно, но точно не знали. Просто избегали контакта. А теперь им придется прожить вместе долгие две недели. Четырнадцать дней непонятно чего. Должны ли они возвращаться в квартиру вместе после тренировок? А сидеть за одним столом и есть одну пищу? Что вообще подразумевалось под совместным проживанием? Можно ли им просто сидеть по своим комнатам и пересекаться как можно меньше? — Пиздец, — заключает Саша по-русски, когда ответ на последний вопрос отпадает сам по себе: уже вернувшись с базы, нехотя вместе поднявшись на нужный этаж и открыв входную дверь, они понимают, что отсиживаться в отдельных комнатах не получится. Потому что их попросту не было. Помещение представляло собой просторную студию с большим прикрытым навесом балконом и бассейном на нем, а из перегородок были только окна в пол и барная стойка, находящаяся между кухней и основной комнатой. Кевин незнакомое слово, на удивление, понимает, и коротко кивает в ответ. Первые несколько дней проходят в напряженной обстановке. Им приходится вместе вставать, потому что кровати их располагаются буквально в метре друг от друга, а потому подъем у них по одному будильнику — у кого раньше зазвенит. Есть тоже вместе за стойкой. Ну, хотя бы на тренировку и с нее они ездят на разных автомобилях. Но всё равно — вместе. Да они вообще видят друг друга постоянно, и это первое время раздражает обоих. А потом раздражение уходит. Остается лишь смирение и тишина, прерываемая тиканьем часов. — Еще одиннадцать дней, — монотонно произносит Зинченко в попытке хоть как-то разбавить скуку и завязать беседу и вновь подбрасывает мячик, только теперь ловя его уже своим носом. — Ай, сука. — Ты отличный математик, — Кевин, кажется, вообще внимания на потирающего ушибленное место соседа не обращает, только снова перелистывает страницу и внимательно вглядывается в текст на ней. Название было на французском, а обложка просто серой, поэтому узнать, что это вообще такое, возможности не представлялось. Саша бросает раздраженный взгляд в сторону чужой кровати и встает, демонстративно громко направляясь к кухне и доставая из холодильника газированную воду, не забыв при этом громко хлопнув дверцей. Ноль внимания. Де Брюйне был невозмутим и спокоен как огурец*, чем ещё больше выводил своего невольного партнёра. — Как с тобой люди вообще общаются? — на этот раз синие глаза отрываются от печатных букв и смотрят с выражением а-ля «да что ты привязался-то?». Сане требуется несколько секунд, чтобы подавить взявшееся откуда-то иррациональное смущение, вызванное пристальным взглядом. Кажется, несколько секунд перерастают в минуту или больше, а Кевин всё продолжает смотреть, не отрываясь, будто испытывая своего украинского напарника. В итоге даже он со своей выдержкой не выносит напряжения — вопросительно вскидывает руки и поднимает брови: — Ну и? — бельгиец откладывает книгу в сторону и недовольно глядит в сторону кухни. — Продолжение будет? — Отвяжись, — в голосе сквозила растерянность, но Зинченко всеми силами старался её замаскировать. — Прикопался тоже. — Я? Это ты начал тут что-то предъявлять, хотя я вообще не лез к тебе. — А ты… Ты мог бы и не обращать внимание, как обычно это делаешь! — Вот это аргумент, конечно. — Получше твоих. — Сомневаюсь. — Ну и зря. И снова тишина. Они смотрят друг на друга мгновение — долгое мгновение, за которое успевают не только выжечь пространство между ними взглядами, но и понять весь абсурд происходящего, — а потом синхронно взрываются от смеха, длящегося достаточно долго по меркам их мертвенно-спокойной временной квартирки. Всё это казалось таким бредом, что в какой-то момент серьёзно относиться к словесной перепалке стало невозможно. Это был вообще первый раз, когда им удалось сказать больше десяти слов в компании друг друга и искренне посмеяться вместе, и в целом это оказалось… забавно, даже несмотря на то, что в целом общее веселье было вызвано очень странными обстоятельствами. Когда оба успокаиваются достаточно, чтобы нормально дышать, Саша открывает воду и делает пару глотков, прочищая горло, а потом, убедившись, что Кевин продолжает на него смотреть, кидает газировку и ему. Бутылка, в последний момент пойманная быстро среагировавшим Де Брюйне, чудом не попадает в чужую грудь. — А если бы не поймал? — усмехается он, оглядывая почти до краев наполненный литровый сосуд, а потом немного отпивает и ставит его рядом с книгой. Зина смотрит на это, улыбаясь, и отмечает, что, к его удивлению, даже такие суровые и нелюдимые полузащитники умеют смеяться. А значит, оставшиеся одиннадцать дней не обязаны быть каторгой, их можно преобразить совместными усилиями. К тому же, Пеп явно оценит, если его тимбилдинг даст свои плоды. — Ты поймал, — пожимает Саша плечами, как бы давая понять, что других вариантов он и не рассматривал, и подходит к шкафу, чтобы достать оттуда ветровку, подходящую к моросящему дождю, бьющему по асфальту за окнами. Он поворачивает голову и ловит удивление в чужих глазах. — Ну, что смотришь? Одевайся, пойдем гулять, осточертело тухнуть в квартире. Кевин, кажется, совсем не удивляется такому странному поведению, даже встает с кровати и начинает искать оставленную после прошлого выхода за пределы дома спортивную куртку, однако потом всё же решает поинтересоваться, с чего бы им сейчас куда-то идти. — Ты уверен, что это хорошая идея? Погода не лучшая, — он кивает на окно, на котором мелкими каплями снова и снова оставался дождь, и многозначительно сжимает губы. — Да бро-ось, — Саша фыркает и без сомнений натягивает верхнюю одежду, направляясь к коридору. — Тут почти всегда такая погода. Да и людям не будет до нас никакого дела. Это лучшее время, чтобы прогуляться двум известным и очаровательным футболистам. В ответ он получает лишь смех, который явно намекает на то, что собеседник фразу про «известных и очаровательных» не оценил. Тем не менее, выходят они вместе. Только теперь это «вместе» — не вынужденное, не тихое и не напряженное. Это больше похоже на «вместе» знакомых, которые давно не виделись и решили сходить пообщаться в бар, или же «вместе» двух студентов, которые впервые встретились в комнате общежития, где им придётся соседствовать как минимум один курс, и захотели наладить друг с другом контакт. Другими словами, их новое «вместе» было немного неловким, но интригующим. Дождь был не таким уж и сильным: он просто колол щёки и нос, вынуждая закутываться поглубже в воротник или прятаться под чёрные зонты, и лишь редкими порывами звоном отражался от припаркованных вдоль дорог автомобилей. Саша косо смотрит на идущего чуть впереди Кевина и невольно заглядывается на прилипающие к вискам мокрые рыжие волосы, даже в таком состоянии не теряющие свой приятный цвет. Его собственные, например, больше походили сейчас на гнездо какой-нибудь птицы, сплетенное из грязной и серой пшеницы. Де Брюйне чувствует затылком, как на него пялятся, и поворачивается немного. — Что отстал? Зинченко отводит взгляд, будто пойманный на чём-то криминальном, и, максимально натянув рукава ветровки до костяшек и сжав их пальцами, равняется со своим спутником, нервно почесав предварительно нос тыльной стороной ладони и шмыгнув. Это почему-то вызывает улыбку на лице Кевина: Саша хоть и был занозой в заднице, веселящей всю команду на тренировках и частенько бесящий самого бельгийца, но в некоторые моменты вёл себя так непосредственно по-детски, что милым это не могло не казаться. Их общение могло бы пойти по-другому с самого начала — думалось полузащитнику, — если бы не тот инцидент на первой тренировке после возвращения тогда еще новичка из аренды. Ничего страшного не произошло, но для них двоих именно случившееся в тот раз послужило основным поводом не контактировать чаще, чем необходимо. Тогда молодого украинского паренька еще никто не знал — он был такой же загадкой для команды, как и любой человек с восточной части континента. В команде не цвели предрассудки, но определенные опасения были: обычно футболисты с той стороны не приживались в скоростной Англии, да и по менталитету не особо подходили. Однако Саша, заявившийся тогда на поле с абсолютно сногсшибательной улыбкой, заставил удивиться многих. Он совсем не походил под описание «скромного, тихого и неулыбающегося человека», какими привыкли видеть жителей стран восточной части Евразии. И он всем понравился. Сразу же. С первой секунды. Даже Кевину, хотя демонстрации эмоций на публику совершенно не было в списке вещей, которые его подкупали. А потом… — Не хочешь попробовать себя слева в защите? Хотя бы на время тренировочной игры, — Пеп по-отечески положил руку на плечо Зинченко и улыбнулся. Саша внимательно посмотрел Гвардиоле за спину, натыкаясь на разминающихся Кевина и Илкая, о чём-то оживленно беседующих, и понял, что со звёздами такого масштаба тягаться за место в полузащите будет практически невозможной задачей. — Без проблем, — он дежурно кивает и направляется на свою пробную позицию, задумчиво пиная катящийся на него мяч. Поскольку поле для таких упражнений было сокращено вдвое, если не больше, между игроками часто происходила толкучка. Именно это и стало причиной того странного случая. Кевин делал очередной финт, чтобы обойти оборону, и уже готовился сделать удар, когда новенький, возникший будто из неоткуда, умело подставил корпус, чем совершенно случайно вызвал их общее падение. Во всех смыслах слова. Они валятся на влажный газон, сталкиваясь лбами, и только и могут, что с широко раскрытыми глазами смотреть друг на друга. И через мгновение падают снова, уже друг в друга. Наверное, в этом столкновении взглядов, выражавшем не возмущение и не недовольство, а что-то совершенно непонятное для обоих, и крылась их основная проблема, которая больше года будет преследовать их отношения. Поднявшись и молча разойдясь, в тот день они негласно подписали пакт, который предрекал им никогда не говорить о случившемся и, желательно, вообще не контактировать. Они не знали, почему, но ни Саше, ни Кевину вспоминать это не хотелось. Штатная ситуация — казалось бы. Ну столкнулись, ну упали, так каждый второй на тренировках делает. Но именно короткое столкновение взглядов наложило вето на эту тему. Потому что никто из них не мог объяснить, что именно в глазах напротив было такого, что заставило обоих смутиться. Они держались на расстоянии, а теперь почти плечо к плечу гуляют по набережной, щурясь от ветра и капель дождя, беседуя о всяком незначительном и шутя. И смотреть в глаза не боятся. Видимо, каждому из них было достаточно небольшого толчка, поддержанного смеха, чтобы расслабиться в присутствии другого. — И после этого они никогда не звали меня в дворовую команду, — Зинченко заканчивает свою небольшую историю из детства и игриво толкает Кевина в бок. — Представляешь, с какими эмоциями они смотрят сейчас на наши карьеры? И те ребята, что смеялись над тобой, и парни, которые называли меня хилым для футбола. Как они кусают локти. Его временный сосед кивает и усмехается, носком отпинывая валяющийся на тротуаре камешек. Тот катится по лужам и падает за перила, навсегда пропадая в речной воде. Дождь прекращает свои буйства и сквозь плотную стенку облаков наконец-то пробиваются скудные лучи садящегося солнца, окрашивая немного и без плохой погоды серый Манчестер. — Я как-то не думаю о них, — признается Кевин и поднимает голову, наслаждаясь редким для Англии теплом солнца, а потом резко поворачивается к Саше и останавливает его, придержав рукой за предплечье. — Знаешь, даже после самого продолжительного дождя будет солнце, и этот пасмурный остров — не исключение. Между нами теперь ведь тоже солнце, да? Защитник Сити смотрит внимательно, чуть наклонив голову вбок, и не может понять, шутит ли сейчас Де Брюйне или говорит серьёзно. Может, перечитал своих заумных книжек, раз такое выдал? Конечно, после спавшего напряжения говорить им стало гораздо легче, и, как оказалась, оба наслаждались такой компанией. Они будто дополняли друг друга: жизнерадостный Саша и часто немногословный Кевин. Многие считали, что они по умолчанию должны быть лучшими друзьями, но первый год их знакомства они имели, что имели. Как же быстро может поменяться всё. — Между нами лужа, и я чуть в неё не наступил, — Зинченко многозначительно смотрит вниз, смеётся и с удовольствием замечает искорки веселья в чужих глазах. — Мне нравится твоя метафора. Я бы сказал, что пока что между нами переменная облачность. Кевин ожидаемо закатывает глаза — не впервые за сегодня — и толкает Сашу в плечо, направляясь обратно к их квартире. Через полминуты раздаётся быстрый топот, и светлая макушка снова мелькает справа от бельгийца. Под аккомпанемент тишины и улыбок они доходят до дома. Пожалуй, это соседство — не самая худшая вещь. Оно может стать чем-то интересным. *** — И всё же этот фильм не дотягивает до таких сборов. Незаслуженная популярность, — Кевин уже слышит, как вскипает на соседней кровати Саша, но продолжает невозмутимо смотреть на мелькающие в телевизоре картинки финальных минут какого-то фильма про супергероев, которые так любит его одноклубник. Они живут вместе уже больше половины из того срока, что был принят Пепом, и их вполне себе сносной и даже немного приятной совместной жизни через пять дней должен был настать конец. Им обоим казалось, что что-то должно быть по-другому, и это читалось в долгих взглядах в потолок, в частых переглядках, в смущении, накрывающем одного каждый раз, когда другой выходил из душа только в боксерах. Но никто пока не решился даже подумать об этом нормально, что уж про обсуждение говорить. — Тоже мне эксперт нашёлся, — бубнит Зинченко, забавно дуя губу, и Кевин, не выдержав, смеётся над его выражением лица, ставя фильм на паузу и ещё какое-то время восстанавливает дыхание. Саше нравилось, как смеётся бельгиец, от этого ему самому хотелось улыбаться, и Де Брюйне не переставал этим пользоваться. Даже на тренировках. Их более тёплые отношения стали подмечать все одноклубники, однако вида не подавали: лишь переглядывались каждый раз, когда эти двое, внезапно начавшие играть в тренировочных матчах за одну команду, прыгали друг на друга после забитых мячей и радовались, как школьники. Пеп тоже только довольно кивал головой и иногда что-то записывал себе в блокнот. В общем и целом, тимбилдинг действительно работал, как надо, это было заметно уже на субботнем матче против Бёрнли. Пусть тридцать пятый номер так и не появился на поле, просидев все девяносто минут на скамейке, но сплочённость некоторых футболистов, а оттого и команды в целом, улучшило качество игры. — В следующий раз я выбираю, что смотрим, — титры с эпичной музыкой наполнили уже тёмное помещение звуком и тусклым светом, и Кевин приподнялся на локтях, чтобы убедиться, что Саша не обижается; тот лежал с абсолютно счастливым выражением лица, положив руки под голову и согнув одну ногу в колене. — Ты чего светишься, как гирлянда рождественская? — Ничего, — Зинченко поворачивается к соседней кровати с вопросом во взгляде. — Мне просто нравится вот так проводить вечера. Когда я жил один, было не так весело. Кевин поджимает губы и снова смотрит в телевизор, висящий на стенке напротив. Ему тоже всё нравилось. Только вот так жить им осталось совсем ничего, а потом — привет-привет, одиночество. Он не уверен был даже, что после окончания всей этой авантюры Пепа они продолжат так же общаться. Волнение накатывает с головой, погружая в своё болото так, как не должно бы погружать взрослого человека. А Де Брюйне себя таковым считал, совсем не в сравнение ещё юному украинцу. Видимо, эмоции отразились на его лице, потому что Саша встал со своей кровати и неуверенно сел на край чужой. — Тоже рассуждаешь о том, что не хочешь окончания этого всего? — нервная усмешка Кевина говорит сама за себя. — Кто бы мог подумать, да? Достаточно было пары дней. Они молчат и не двигаются какое-то время, пока бельгиец не садится рядом, опустив ноги на пол и положив подбородок на сцепленные в замок ладони. А потом молчат ещё немного. Если раньше это казалось чем-то бесящим, то сейчас не приносило никакого дискомфорта. Лишь успокаивало обоих и позволяла думать. При взгляде на светлые растрепанные волосы, на тихо вздымающуюся грудь, на тонкие запястья в голове у семнадцатого номера Сити что-то щелкает: механизм, который надо было запустить давно. И это странно до чёртиков. — Тебе не кажется, что мы что-то не так делаем? — первым начинает говорить Кевин, озвучивая мысль, которая вроде бы и была в его голове уже давно, а вроде бы и возникла только сейчас, как будто лампочка загорелась в пустой комнате, позволяя найти предмет, совершенно не видимый раньше, но всё же всё это время там находившийся. — О чём ты? — Саша понимает, еще с первых звуков понимает, что имеет в виду его сосед, но признаваться сам себе не хочет, иначе бы это означало капитуляцию перед правдой. Кевин вздыхает, прекрасно видя, что его слова были поняты верно, и встает, уходя в сторону кухни. Свет из холодильника создаёт вокруг полузащитника золотой контур, выделяющий сильные плечи и ёжик волос, и Зинченко невольно засматривается, поглощённый странным желанием подойти и погладить одноклубника по голове. Дверца хлопает, и мир снова погружается в полутьму, а силуэт возвращается на кровать. На тумбочке оказываются две бутылки безалкогольного пива — редкий гость в их квартире, купленный лишь однажды «на всякий случай». Видимо, это был именно этот случай. Они открывают хоть всё ещё и неполезную, но менее вредную для организма выпивку, делают несколько глотков и продолжают сидеть, ковыряя глазами пол. Саша ни разу не пил алкоголь и не особо его чтил, поэтому Кевин купил именно эти напитки, хотя мог бы взять обычное пиво — даже спортсменам иногда можно было. И это внимание к мелочам льстило. — Почему на первой тренировке, когда мы столкнулись и упали, нам показалось это достаточным, чтобы не идти на контакт? — говорит Де Брюйне на одном дыхании. Наверное, им стоило бы это обсудить, потому что иначе недомолвки могли снова стать камнем преткновения. Нужно было расставить все точки над «i». — Честно? — Зинченко задает риторический вопрос, хотя всё равно получает на него едва заметный кивок головой, облизывает пересохшие губы и отпивает еще немного. — Я сам не знаю. Просто в твоих глазах я увидел отражение собственных сумасшедших мыслей, и меня это напугало. Показалось, что наша дружба никогда не сможет быть нормальной. — Может, потому что она и не должна быть нормальной? Может, её вообще быть не должно? — если уж начинать этот разговор, то идти нужно ва-банк, иначе смысла в нем никакого нет. Саша недоуменно хмурит брови и анализирует сказанное. Почему-то эти слова его не задели, наоборот даже, заставили сердце забиться сильнее обычного. Словно невозможность дружбы снимала с них какие-то оковы, позволяя делать куда больше движений. Он молчит достаточно долго, чтобы титры, освещающие их квартиру, прекратились, и помещение утонуло в темноте. В зоне видимости остались только тихо дышащий Кевин под боком и две мерцающие бутылки. Это даже создавало некую атмосферу уюта. — Что-то не так? — бельгиец забирает аккуратно пиво из рук Саши и наклоняется немного, чтобы заглянуть в чужие опущенные глаза. Зинченко будто завис где-то не здесь. Он напряженно старался просверлить в полу дырку, но на лице его отображались сотни эмоций: в сведенных к переносице бровях, в поджатых губах и морщинках в уголках век. — Прости, если мои слова… Договорить Кевин не успевает. Оживший в мгновение Саша делает самую очевидную в их ситуации вещь. Самую очевидную, но такую выстраданную. Целый год разом оказывается стёртым из альбома воспоминаний одним касанием губ. Непонятные прятки, косые взгляды, — всё оказывается таким хрупким в масштабах времени, даже обычным поцелуем это распадается в пепел и разносится по воздуху. Сначала это больше похоже на первую близость ещё неопытных детей: аккуратное, почти стесняющееся прикосновение. Потом оно перерастает в немного большее, хотя всё еще робкое. Де Брюйне перемещает ладонь на чужой затылок и придвигается ближе, углубляя поцелуй. Обычно говорят, что это кажется чем-то нереальным, несуществующим, будто из сказки, но… У них это было таким же естественным и нормальным, как чувствовать газон под шипованными бутсами. Будто так и должно быть. — Думаю, теперь между нами солнце, — шепчет Саша и усмехается собственной глупой фразе. — Думаю, теперь между нами даже нечто большее. Тихий смех разносится по комнате и прерывается новым поцелуем. *** — Насколько я вижу, моя методика действительно позволила многим из вас открыть в своих одноклубниках другие стороны, — Пеп самодовольно улыбался и ходил взад-вперед по раздевалке, пока игроки надевали тренировочную форму. — Теперь дело осталось за малым. Сегодня мы попрактикуем… Саша смотрел на Кевина, сидящего напротив, и бесконтрольно улыбался. Эти две недели в итоге стали самым настоящим даром, хотя в начале казались наказанием. После признания окончательного статуса их отношений дышать стало гораздо легче, они даже начали думать, а не остаться ли им жить в этом месте. Однако громкими спорами и примирительными объятиями всё же пришли к выводу, что если и жить вместе, то в одной из их привычных квартир, чтобы не мучить себя двойными переездами. Это ещё стояло на повестке дня. Де Брюйне настаивал на том, чтобы они переехали к нему: дом куда лучше квартиры, да и находился он не так уж и далеко от базы и стадиона, помимо прочего... — Зинченко, тебе особое приглашение нужно? — защитник выныривает из раздумий и обнаруживает рядом с собой хмурящегося Гвардиолу. Раздевалка уже почти полностью опустела, лишь Кевин стоял у выхода и едва сдерживал смех ладонью. — Извините, я уже иду, — Саша подскакивает с места и направляется на поле, пихнув попутно своё рыжее солнце в живот. В коридоре они незаметно цепляются пальцами, скрытые темнотой от всего мира. И только Пеп — единственный свидетель этой не-дружбы — смотрит им вслед, оперевшись на стену у двери. Он достает из кармана блокнотик с ручкой и с довольной улыбкой вычеркивает из списка первый пункт: «помочь двум влюблённым идиотам найти друг друга».