Вспомнить всё

      Ёлка не знала, какой чёрт дернул взять трубку. Стремительно подбежать, ответить, как будто бы от ночного звонка решалась её судьба. В самом деле? Решалась?       Когда-то ведь точно решалась!       Черновой сложно об этом рассуждать, когда мысли лишены привычного чинного порядка, а в ночной тишине слышится лишь завывание ленинградского ветра и голос минувшего дня:       — Лена…       И зачем Рафаловичу это нужно? Звонить в такую темень. Ведь дети смирно спят, а жена явно не одобрит игры злодейки-памяти.       Господи, лучше бы сказал, что с квартирой не справится! Всё в жизни бывает.       И Ёлке бы точно стало легче. Помогла бы советскому офицеру, не разорвалась.       Но не в этот раз…       — Зря, конечно, набрал…       — Конечно!       — Я не ждал от тебя иного ответа.       — А чего ждал? У моря погоды, волк морской?       — Тоже вариант…       — Вечно выискиваешь варианты, чтоб тебя!..       — Ленка, перестань!       — Ленка?       — Ёлка… Ёлочка!..       — Надо же, как быстро вспомнил!       — Не забывал, чтобы не помнить.       — Даже так?!..       — Ну ты же не думаешь, что за эти годы я стал жаловаться на память?       — А лучше бы жаловался…       — Разговаривать бы сейчас не пришлось!       — Слишком много «бы» в этом разговоре, Лёня!       Ёлка набирается смелости, чтобы выпалить короткий, но больной для себя вопрос:       — Что хотел?       Не в любви же клясться. Они это проходили. И Ёлка верила.       Чтобы потом разочароваться, но не перестать любить.       — Что хотел, говорю? — вопрос не должен остаться без ответа.       — Услышать тебя, говорю…       Раф совершенно точно признается себе, зачем раздобыл у Захаржевского номер Ёлки. Не боялся, что нарвётся на скучного и забытого мужа (новость, разнесенная по всему Ленинграду перекати-полем, совсем не удивила). Боялся, что так и не встретит её, оставит в расстроенных чувствах. Пусть не раз оставлял, а однажды фатально…       История известная, печальная. Не Ромео и Джульетта, но тоже несчастные влюбленные. Ленинградские.       Разбросанные по разным точкам географии, зачем-то снова схлестнувшиеся, как два кинжала.       Однако туповатые какие-то кинжалы. Жизнью подбитые.       — Ты не один год не желаешь меня слышать, — Елена не разбирается в обоснованности упрёка, — когда-то себя только слышал, а теперь решил пробел восполнить?       — Извиниться надо, — с этого и следовало начинать, но Рафалович не всегда точен в своих манерах, — нагрянул, довел, я же видел. Не слепой. Да и неудобная ситуация вышла…       — Не лопнула бы, помогла, раз нужно, — пытаясь выключить эмоции и не слишком трезвый разум, Чернова-Воронова пытается стереть из памяти то, чем забивала голову до неосторожного звонка бывшего возлюбленного.       — Мужик я или не мужик?       — Просвети забывчивую!       — Ёлка!       — Ну что?       — Разве мы об этом должны говорить?       — А должны ли разговаривать?       — Сама-то не поняла в кабинете?       — Поняла…       — А что ж обманываешься?       — Привычка.       — Глупая…       — Признаю!       — Не признавайся…       Сложно спорить с женщиной, а особенно с той, которую любишь.       Леонид Рафалович никогда и никого не полюбит так сильно, как свою Ёлку.       Не вырвешь, корни пущены глубоко.       — Что за жизнь пошла, Лёня? — бессильно вырывается у Елены. К своему стыду, она не может отталкивать Рафаловича, городя невиданные барьеры.       — Хорошая, коммунизм построим скоро, — в чем предприимчивый еврей Раф очень сомневается, — не тебе ли это не знать?       — Я в целом, а не про это воображаемое светлое завтра.       — Не того чёрта загадывали?       — Не того!       — Не отрицаешь?       — Нисколько! — больше, чем когда-либо ощущая своё одиночество, чеканит Ёлка. — Являешься. Говоришь, что девочка и мальчик у тебя. Жена, квартира нужна с удобствами. Я слушаю, проваливаюсь. Проваливаюсь, Лёня! Сквозь землю…       — А если бы сложилось иначе, то не провалилась бы? — когда-то Ёлка и Раф мечтали о том же самом. Семья, устроенный дом. Проводить больше времени вдвоем, не считая минуты, как приходилось в юности.       — Не пришлось бы о том думать, Лёня! И терять бы ничего не пришлось…       — Значит, мы потеряли?       — Сам как думаешь?       — Ответить честно?       А Раф устал думать. Обо всем! О том, что живёт по чужому сценарию. Пробивает головой стены, чтобы выбиться в люди. Чтобы наконец-то признали, что человек. С четкими амбициями, определенными планами и неугасающей искрой. А не тот бесноватый юноша, которого не признавала суровая Лидия Тарасовна Чернова. И ей подобные.       Но говорить о том, что потеряли — нет смысла. Не вернется. Но о том, что могли…       — Отыграть бы, — и не оступиться, — и чертово колесо остановится?       — Когда-нибудь… — если далекое завтра рискует наступить. — Вздохнём свободно?       — И ты сможешь меня простить?.. — банальный вопрос волновал Рафа больше, чем когда-либо. Если уж припёрли к стенке.       Ещё в достопамятном чиновничьем кабинете. Внезапно…       — Простила бы, — ничего не пообещать, но и не оборвать, как бывало в порыве отчаянья.       Просто отпустить трудно. Если любишь.       — И скоро наступит твое «когда-нибудь»? — ведь Ёлка всегда всё знала. Не может же в этот раз не знать…       — Скоро, — только и может откликнуться Ёлка, — если мы определимся… Чего мы с тобой однажды хотели!       Шёл тысяча девятьсот восемьдесят шестой год. Кто знает, сколько Лёне и Ёлочке осталось ждать?!..