По чему плачут охотники

Печальное бремя - плутать меж помеченных стволов с горькой злобой во взгляде. Когда на плечи взвалена пристреленная дичь, а из верхней одежды одна куртка, благо, сплошь из меха изнутри. Давно изношенная, она часто протиралась и рвалась в подмышках, и охотник в самом деле недоумевал, он ли так вымахивает за полтора месяца или куртка садится от каждой помывки. В ней сложно выглядеть достаточно цивилизованно, чтобы тебя не путали с лесным чудовищем, но выискивать подходящую по всем параметрам альтернативу почему-то всегда не было желания. Стоило бы выделить время, ибо по виду этой не поймешь, что мыта, да и визуально все портил напрочь истертый капюшон, свисающий плотным мешком. Ему, возможно, в целом надо бы выскребать время на себя почаще, а то нервы ни к черту без лишней пачки сигарет, которую и с огнем не сыщешь в ближайших деревнях. Люди там либо вовсе забросили выезды в город, либо отключили у себя в голове функцию щедрости, ибо ни единой ни у кого, видите ли, так и не завалялось. Плоды охотничьей раздражительности выливались все чаще: однажды он, непредусмотрительно оставив на улице сушиться одежду, приметил из окна ворону, нагло отдирающую шерстяную подкладку. Недолго думая, с исказившимся лицом схватил ружье, наспех перезарядил его и пристрелил ненавистную птицу. Звучный рык, казалось, слышен был даже мухам. Хоть он обычно и не винил животных за проявления инстинктов, воронам он их только со скрежетом зубов прощал. Не любил. Самцов особенно. Они внушали особенную тревогу, о коей не прочь говорить прямо, несмотря на бурлящую желчь, не выплескивающаяся наружу. Он даже отстреливал их не часто. Так, отпугивал, всаживая пулю в ближайшее дупло, лишь бы трупы под ногами не валялись. Охотники сами по себе чересчур суеверные, и если к иному бреду он далеко не всегда прислушивался, все касающееся воронов принимал близко к сердцу. И убить одного — ждать беды. Сигареты. Господи, ну дайте ж сигареты. Снег бил в лицо, больно царапая щеки и руки без перчаток. Снег все вокруг замарал и словно умертвил. Охотник не ожидал снегопада и не набрал достаточно дичи, а выходить из дому лишний раз в сезон нескончаемых метелей — самоубийство. Все лучше, чем голодать, но злость на себя все нарастала, застывая снежным комом в горле. Охотник остановился. Усмехнулся, демонстрируя пару зубов с одним отломленным кусочком клыка, прикусил щеку и еле удержался от желания ударить себя по лицу. Спокойно. Поддаваться эмоциям — околеть, заболеть и усохнуть в гордом одиночестве. Фраза мысленно вторится мантрой около десяти раз, пока не он не решает отвлечься, приложив ладонь над глазами и чуть наклонив ее. Задрал голову и с прищуром поглядел на толстые ветки деревьев. По ним быстро пробежали две белки и нырнули в дупло. Обзор был так себе. Снег тут же залепил глаза, противно тая на веках и крупными слезами скатываясь по щекам. «Наглядно так, как плачут охотники» — подумал он, криво усмехаясь. По-волчьи. Перенимать повадки животных — дилемма далеко не каждого. Голова, словно оледенелая, медленно перемещается; лицо подставлено ни в жизнь не жалеющим порывам ветра. Внимание обращено на намертво примерзшую речку. Слой льда казался настолько твердым, что детям, катающимся на коньках, нечем было бы рисковать. Но детей, насколько охотник проинформирован о жителях ближайшей деревни, не породилось. Лед пуст, и катком его не кличут: исполосован он разве что крючками от удочек в некоторых местах. Он хмыкает, когда в голову проскальзывает мысль, что наваливший за сегодня снег расчистят нескоро, если ему самому не заблагорассудится. Но ему не больше всех надо. Ему не надо вообще, так что пускай неповоротливые рыбаки сами выкручиваются. Охотник сплевывает. Все же внезапный порыв насилия не был единственной причиной остановки. Он услышал несвойственные для леса хрипы и сдавленные кашли, доносившиеся под деревом. Хотелось уверять себя, что показалось. Придумать гениальное оправдание мозгу, что от дикого холода он воспалился и больше не работал в полную силу. Никак не получалось сглотнуть. Пройдя несколько шагов и споткнувшись, он провалился в сугроб по колено. В тот момент бросить глупую затею и пойти обратно предстало наилучшим выходом, но раз уж начал, проявлять трусость было уже поздно. Охотник нагнулся, разгреб снег одеревенелыми руками и к своему удивлению откопал длинную сетку красных бинтов. Он приблизил их к носу, поморщился и кивнул самому себе. Кровь. Ничто иное. Нагнувшись над распростертым вороном недавно, он едва ли чуял иной запах, вбивающийся в сознание бесповоротно. Так шуршать могло заживо погребенное животное, и он скинул бы в конце концов все на него и на ложное предчувствие, но бинты все планы разом попортили. Казалось, что нет местечка, где они были бы чистыми, не напрочь пропитанными мерзкой краснотой. Он все вытягивал их из снега. С каждой секундой хотел уже бросить, не желая видеть итога, заранее кривил лицо и прищуривал глаз. Его мандражило. Что же окажется перевязанным, боже. Охотник вдруг замер, сжав испачканную ладонь с запутанным бинтом. Почувствовал что-то весомое. Потянулся к шее и сжал ее в попытке переключиться на физическую боль, но оттягивание только усугубляло. Охотник дернул и резко задохнулся. Перед глазами неподвижно лежала небольшая рука. Такая, которая проигрывает в сравнении с его ладонью по размеру. Такая, которая обычно у детей. В ужасе он чуть не вскрикнул, но удержался и реагировал ежесекундно. Не было времени на панику. Перед глазами человек, еще дышащий, но слабо, держащий один глаз открытым и хрипящий от боли в примерзших конечностях. И вдруг как горячей водой окатило. Он разом нагрелся. Забыл о нытье по поводу еды и скинул с себя тяжелую кабаргу, подхватывая, господи, ребенка еще совсем, и мчась в сторону дома, молясь только, чтобы кролики, подвешенные на цепи к ремню, не отцепились. Ворвавшись внутрь и заперев потуже двери, чтоб шумный ветер со снегом никак не прорвались, он положил ребенка на свою кровать, наспех переодел и впрыгнул в ванную, сдирая с крючков полотенца. Кричал оттуда, чтобы не закрывал глаза. Чтобы подождала его еще немного. Сердце билось в пальцах. В глотке. Где угодно. Но билось — и слава богу. У обоих. Залив в огромный железный таз запасы воды, охотник, по пути переливая ее через края, добрался до печи и с облегчением сунул туда. Поправил лохматые волосы, заправил их за уши. Провел холодными ладонями вдоль шеи и резко глубоко вздохнул. Затопив печь как можно быстрее, он вернул внимание ребенку, накинув на него полотенца, висящие на плечах, сверху одеяло и чуть ли не себя самого — он растирал его руки, ноги и спину, продолжая задавать вопросы, иногда глупые и совсем невпопад. То не важно было. Не отключился бы.  — Подожди еще. Согрелся, да-а-а?.. — он криво улыбнулся ему, быстрее растирая ступни и постепенно переходя к икрам. — Сейчас хорошо согреемся… имя? В ответ ничего не слышалось довольно долго, пока охотник не осторожно похлопал мальчика по щекам и достаточно сильно не сдавил лодыжку. Боль чувствовалось глухо и отдаленно, как будто ощутил дискомфорт кого угодно, кроме себя, но очнуться пришлось вскоре, когда руки облило еще холодной водой. Мальчик встрепенулся и бессознательно попытался подняться на ноги, но охотник стремительно отреагировал и осадил его за плечи. — Ты так бы и заснул раньше времени. Мне этого не надо. Прости. Сейчас ответишь на пару вопросов и отстану от тебя, но ты, главное, отвечай, понял? Мальчик отстраненно кивнул. Вид был недостаточно живой, чтобы охотник поумерил свой пыл в должной мере, но оттенок кожи выглядел значительно лучше прежнего. Послышался всплеск воды — охотник, кажется, отошел, чтобы проверить ее температуру — и снова его настойчиво трут. Непонятно зачем. Хочется спросить, но сил остается только на заикающееся «Осаму» и «да не умру я». Хотелось еще и лаконично вякнуть «отстань» как завершение, но весь запал стих, когда послышалось мягкое «ладно, отдыхай» от спасителя с кроликами (или зайцами?), висящими на ремне. Вспомнились мясные тушки, подвешенные в магазине за крюки. Все как-то не вязалось с его образом и интонациями, когнитивный диссонанс так и мелькал перед глазами, стуча по голове и заставляя исподтишка опасаться странного человека. Но черта с два мальчик покажет это. Наведут на него ружье — не признается. — Осаму… — отойдя, растянул охотник, странно двигая ртом в попытке как-то разжевать для себя новое имя. Рассудил больше ни о чем не спрашивать и просто не трогать его какое-то время, пока вода греется. Раз кашляет, значит живет, хоть и болезненно холодно. Скоро все исправит. Он особо ни о чем не думал, только мысленно ругался на медленно вскипающую воду. Ситуация его захлестнула и заставила концентрировать внимание лишь на ребенке, и он не знает, что его вдруг в лесу так перекосило от вида краснового оттенка его кожи, но руки заламывает он уже долго. Реальность вновь предстаёт перед глазами после времени довольно долгого. Умение отключаться иногда все же выручало. Стоит ему припомнить о воде, уже наверняка нагревшейся, он спешит забрать ее с огня. Охоты нет мучить бедного ребёнка, только уснувшего под тяжелым одеялом из медвежьей шерсти, из которого, не по рассказам, вылезать без особого желания невозможно, но нечего делать. Охотник сгибается в три погибели, чтоб только выволочить тяжелённый таз поближе к кровати, рычит на выплескивающуюся теплую воду ему на руки. Надеется только, что парень не неженка и выдержит хотя бы это. И можно ли проворачивать такое с замерзшими вообще.  — Не хныкай, — хмурится он, пытаясь стянуть с мальчика свитер, но тот упрямо не дается, мыча и обхватывая себя руками. — Парень! Ладно, под тобой еще и футболка. Как смотришь на компромисс? Мальчик, недолго думая, кивнул. Охотник почувствовал облегчение. — Переживешь уж. Я же тебя не в холодную воду окунаю, на что это? Заканчивай. Наставительными интонациями его слова за недолгую, но щедрую на жизненный опыт жизнь, ещё не сквозили. Охотник хмыкнул, медленно опуская в воду ребёнка, и мысленно отметил, что сам себя не узнает в непривычной ситуации. Нахмурился, когда Осаму вздрогнул от неожиданности, но, окончательно усадив его в воду, подивился выдержке: больше он не подавал признаков недовольства, только отворачивал зачем-то руки и прижимал к себе ноги словно в попытке скрыть внутреннюю часть ляжек. Он был в сознании, не было сомнений. Но вялый. Не отвечал, если задавали вопросы. Голова безжизненно висела между ног. Завитые от влаги волосы прикрывали лицо, и слышалось только, как он отрывисто и с хрипом дышит. Охотник вторил себе: оставь его в покое. Не трогай. Не разговаривай. Но, противореча себе, болтал о чем-то отстраненном, смотря в окно, об которое билась клювом птица. Осаму на миг приходит в себя, поднимает голову и смотрит на охотника потухшим взглядом. Дышать становилось все тяжелее. Казалось, что вокруг витает пар, осторожно проходится вдоль ушей незнакомца и его самого накрывая с головой. Но видение быстро рассеивается, когда чувствуются, как чужие руки приподнимают его. — С легким паром. Ходить можешь? Понял, еще не можешь. — Он поставил его и тут же подхватил, когда ноги начали подкашиваться. — Прости, парень. — Мне холодно, — бурчит Осаму. — Знаю, сейчас. Слушай, — охотник улыбается, смахивая челку со лба мальчика, — а ты молодец. Мужчина. Осаму удивленно смотрит на него, приоткрыв рот. *** Осаму отвернулся набок, уткнувшись носом в холодную стену и проведя по ней рукой. Из глубины мыслей донеслось, что заняться отслаивающимися обоями или потрескавшейся штукатуркой было бы охотнее, но делать нечего, кроме как уснуть. И не пробудиться, подумалось ему, но быстро отсеялось: не время. По телу время от времени пробегал неприятный озноб, покалывающий конечности. В грудь будто вмещалась льдина, не дающая нормально вздохнуть или почувствовать хоть что-нибудь, кроме мутной иррациональной злобы на незнакомца, вызвалившего его из адского снежного плена. Осаму старался прийти в себя. Тянул волосы, сжимал кожу на руках до покрасневших следов и до боли закусывал губы. Бред не рассеивался. Не таяла и льдина в груди. Порешав позже обдумать важные вопросы, он повернулся к окну, протерев глаза и вглядевшись в то, что за ним прячется. Метель, сшибающая с ног. Настигающая деревья белым одеянием на голые стволы. Осаму не шибко приятно вновь мысленно возвращаться туда, но оторваться от завораживающего снега сил не было, он только и делал, что безотрывно наблюдал, пока небольшое окошко не залепило так, что обзор перекрылся не то что полноценный, а какой-либо. Чуть привставший Осаму упал обратно на подушку, укрываясь до самого носа. Спасительная теплота. Приятно успокаивающая. Но не покидали мысли, что все вокруг как будто остановилось. Заледенело. Стоило оглянуться, и словно все стоит, не двигается, и мальчик сам не в силах больше шевелиться, погружаясь в оцепенение. Его так разморило, что к горлу подступал страх возможной парализованности. «Нет, угомонись же, ипохондрик. Я моргаю, значит жив. Но все остальное живо? Боже...» Осаму резко поднялся с кровати. Ощущение было страннейшим: как будто прервался на мысли, резко провалившись в забытье. Долго разбираться не пришлось, стоило посмотреть на руки, сплошь в отпечатавшихся полосах, обычно объявляющихся после сна. Стало спокойнее, но не приятнее. Осаму на грани сна додумал кое-что, но не успел вдолбить себе достаточно хорошо, чтобы запомнить. Он сунул пальцы в волосы и нервно провел ногтями по коже, в то же время садясь на кровати и свешивая ноги на ледяной пол. Осаму передернуло. Не надо ему такой смерти. Болезненное степенное отключение — не для него. И хотя бы поэтому стоит сказать спасителю спасибо. Вот оно. Осаму, воодушевленный мыслью, вскочил и попытался выйти на улицу, настежь раскрывая дверь, но оттуда неожиданно дунуло обжигающим ветром, да так, что мальчик незамедлительно отпрыгнул. — Куда пошел?! — изумился охотник, подрываясь со скрипучего дивана и заперев обратно дверь. — Я даже не услышал, как ты встал. — Ты был здесь все это время? — голос прозвучал так тихо и хрипло, что Осаму показалось, что ему сдавили горло. Странно, что не болело, но зато кашель подступил тут же. — Твою мать! Ну кто тебя просил вставать? Ляг. Давай-давай, волчонком не смотри. Осаму, слишком слабый для препирательств, вернулся в постель. Удивительно, что сидящего неподалеку человека он не замечал все это время. Куда же пропала хваленая наблюдательность. Заново нарабатывать стоило немедленно, потому мальчик в уже обыденном лежачем положении решил осмотреть аппартаменты небольшого домика, как он понял, посреди леса. Ничего особенного, кроме того, что комната заставлена не только мебелью, но и различными выглядящими ненужными вещами, так и не заметил. А из бессмыслицы отметил расписные вазы из прошлого столетия, стоящие на комоде; разноцветную шерсть, разваленную по разным углам; картонную коробку; пустые банки; полку с покрытыми пылью книгами и покоящимися на них грязными ботинками (тут Осаму усиленно молчал); шкаф с висящими на ручках ружьями. То уже, естественно, вовсе не бесполезно, но мальчик удивился не наблюдать глупых чучел животных, прибитых к стене. Во второй раз он проснулся, учуяв запах еды: он так давно не ел, что живот скрутило. Поднялся и осторожно пробирался до предположительной кухни, желая, чтобы пол не издавал звуки подбитой дичи (или они издают другие звуки?), но выходило сомнительно: скрипел, как в последний раз. Наконец он дошел. Охотник обратил на мальчика внимание и засмеялся: — И правда волчонок. На запах мяса прибежал… значит так, мотаешься в тот шерстяной плед и садишься есть. За стол. Остаешься в доме, а не выскакиваешь на улицу, понял? — Ты мне это долго еще вспоминать будешь? — мрачно отозвался мальчик, переходя порог комнаты. Накинул на себя одеяло, под которым ранее спал, и вернулся, неуверенно присев за стол напротив охотника. Как-то не вовремя осознал, что в чужой одежде, и грубить разом расхотелось. Свитер большой был разве что в плечах, но брюки без ремня уж точно не поносишь. Обдумывания прервал незнакомец, придвинувший к нему тарелку с мясом. Осаму нахмурился, отковыривая вилкой кожу: — Это заяц или кролик? — Прости? Мальчик тихо выдохнул, дернув плечом и сунув в рот кусочек мяса. Медленно жевал, смакуя непривычный вкус, отвлекал себя мыслями о чае. На незнакомца не смотрел. Тот усмехнулся: — Ты, что ли, не разбираешься? Осаму промолчал. Тогда охотник стер ухмылку, и насмешливость читалась разве что в глазах: — Кролик. Я, кстати, имя хотел уточнить. Осаму? — Угу. Дазай. Дазаю как бы невзначай приходит в голову, что нелюдимого охотника с ружьем за пазухой стоило бы остерегаться. Но один нюанс рушил наставления внутреннего голоса. Он так глупо не умер только благодаря ему, и отплатить подозрениями казалось кощунством. В Осаму просыпались принципы время от времени, и иногда он им даже следовал. Да и небольшой домик посреди леса не казался таким уж ужасным выходом из положения.