Переломный момент

Мучительный самоанализ продлился до самого вечера, Энакин предавался ему не щадя своих и без того небольших сил. Просто пытался понять отчего же случилось так, что он из хорошего и доброго, самоотверженного человека превратился в тщеславного юнца. При том случилось это не вдруг и не в одну секунду, эти гадкие чувства планомерно, год за годом вторгались в его душу. Палпатин заложил в неё семена эгоизма, ненависти и жажды власти, и постепенно они прорастали и в конце-концов выросли настолько, что пронзили душу насквозь. Обидно было признавать это, ведь Энакин искренне считал, что канцлер искренен с ним, что любит как родного сына, а на самом деле попросту сделал своей марионеткой, послушной игрушкой в своих руках. Как Мол, как Дуку, Вентресс и многое другое, которые, не оправдав ожиданий, были без жалости выброшены им или вообще убиты. Однако, стоило ли винить во всем одного лишь Сидиуса? Да, он проделал большую и долгую работу, делая Энакина лояльным себе, но разве должен был он сам так слепо идти за ним, постепенно стирая в сознании границы морали? Он мог бы воспротивиться, мог удержаться на собственных позициях, пусть даже они подчас были ненамного лучше ситских, но тем не менее, они были его, и никем не навязанные. Но нет, юноша предпочёл лёгкий путь повиновения и слепого подчинения, за что и платил сейчас, едва не погибнув. Подчинения не только Сидиусу, ведь и его любовь к Падме, если подумать, была мало, чем отличной от привязанности к ситху. Это было своего рода то же самое рабство, как то, из которого его выкупил Квай-Гон, вот только хозяином там выступал не Уотто, а чувства самого Энакина, попавшие в зависимость от другого человека, превращая его жизнь в жизнь за его счёт. Ещё это так же похоже на наркоманию, когда человек постепенно теряет свой облик, превращаясь в звероподобное существо, готовое мать родную продать за дозу наркотика. Вот, не этого ли хотел от него Сидиус, приказав своей любовнице Падме влюбить в себя юного Скайуокера и женить на себе. И когда зависимость возникла, щедро подкреплял её рассказами из жизни Ситхов и поливая грязью джедаев, причём, делал это так интеллигентно и ненавязчиво, что со стороны выглядело так, будто эти суждения родились у самого Энакина. Да и в финальную беседу повернул разговор так, что не он предложил Скайуокеру сделаться Ситхом, а напротив, сам Энакин спросил, возможно ли это. Хитрые и расчетливые типы, умелые манипуляторы, для которых такие слова как истинная любовь и искренние чувства не более, чем красивая выдумка создателей любовных романов. И произнеся мысленно всё это, Энакин почувствовал, что мир иллюзий, которым он окружал себя едва ли не с детства, в эту секунду рухнул бесповоротно и окончательно. Не было больше спасительной сказки, осталась только реальная жизнь. И в этой жизни у него теперь есть только то, что заслужил и заработал он сам, своим трудом. Авторитет вечного задиры, слава безрассудного и вспыльчивого мальчишки, не слушавшего старших, презрение Магистров и неприятие товарищей. Много, слишком даже для одного человека, и во всем этом он виноват сам, как и в том, что Асока его оставила. Подумав о ней, Энакин болезненно сморщился и покрыл закрытые глаза руками, словно хотел защититься от чувства вины, змеей вползающего в душу, с намерением свить там гнездо и вывести там своих отвратительных детёнышей: Гнев, Ненависть, Страдание. То, что ведёт во Тьму. Однако, раз будучи растревоженными, воспоминания уже не могли убраться, откуда пришли и все три года, проведённые бок о бок с ученицей проносились перед закрытыми глазами как в голопроекторе. Первая встреча, когда его прямо так, среди бела дня огорошили, что он стал учителем, причём не какого-нибудь «стандартного» падавана, тихого и послушного, которого было слышно лишь когда его спрашивали, а весьма своенравной и упрямой тогруты. Энакин сразу понял, что их отношения не сложатся, в частности потому, что они оказались очень похожими, о чем Энакин и поспешил сказать Оби-Вану, а в ответ получил: — Себя вспомни, тогда и её сможешь понять. Эта фраза стала решающей и Энакин задумался, просто поставил себя на место Асоки, представив её чувства в этот момент. И как представил, так сразу и нашёл к ней подход, попросту постарался дать ей всё то, чего недоставало ему в ранние годы ученичества. Асоке явно требовался человек, которому она может довериться, рассказывать обо всем ни как на докладе Совету, а как самой себе. Человек, бывший моложе членов Совета, но старше, чем она сама и Энакин стал для неё таковым, причём, в кратчайшие сроки. Не прошло и месяца, как они с Асокой стали ближайшими друзьями и самыми настоящими соратниками, почти, как с Оби-Ваном. Много чего разделили они вместе, хорошего и плохого, много раз спасали друг друга, а один раз Асоке даже умереть пришлось на глазах у наставника, когда её заколдовал Сын — один из повелителей Силы Мортиса. Энакин и сейчас помнит, как стоял посередине между мертвой Асокой и умирающей Дочерью, энергия которой перетекала в тогруту, а он служил посредником. Но вот Асока очнулась и осторожно встала, а Энакин, не веривший до конца, что получится, был сам не свой от счастья и в порыве чувств впервые в жизни обнял её. Она обняла в ответ, заставив почувствовать лёгкое тепло своего тела и слабый запах карамельных духов, пробиравшийся сквозь усталость и пыль. Связь стала ещё крепче и всю обратную дорогу Энакин смотрел на неё и не мог понять, как до этого не замечал того, как она изменилась. Это уже не было худенькая, угловатая девочка подросток, а вполне сформировавшаяся девушка, вполне, кстати, привлекательная внешне. У него тогда ещё промелькнула мысль, а что было бы, познакомься он тогда не с Падме, а с ней? Мысль возникла, да так больше и не ушла, став время от времени поднимать голову. Асока об этом ничего не знала и кажется даже не думала посмотреть на него как-то иначе, чем на старшего друга, хотя в самом начале, когда была ещё подростком, тогрута время от времени странно поглядывала на Энакина, словно неосознанно заигрывала с ним. Но в пятнадцать-шестнадцать лет это прошло, как будто бы Асока что-то поняла и прекратила эту нелепую игру. А дальше был визит на Ондерон и знакомство с этим Бонтери, ох, как же он тогда сразу не понравился Энакину. Словно чувствовал он, что не так этот человек хорош, как хочет представиться, хотя видимых причин так думать у Скайуокера не было. Асока же, видя его, просто светилась от счастья, которое тщательно скрывала, ото всех, но не от Энакина, ведь зная её лучше других, он один присматривался к ней внимательно, замечая на самом дне красивых и безмятежно-спокойных голубых глаз ученицы мягкий внутренний свет. Она не делилась ни с кем этими чувствами, впервые в жизни не посвятив Энакина в свои секреты, от чего тот испытал странное и не очень приятное чувство, отчего-то похожее на то, какое возникало, когда он видел Падме с Рашем Кловисом, с которым у неё был давний роман. Ну там всё понятно, ревность мужа к прошлому чувству жены, а тут... Энакин не смог понять природы такого же чувства, относительно Асоки, а просто не любил сенатора Бонтери, откровенно не любил и ничего не мог с этим поделать. Отчасти наверное поэтому он так быстро покинул Ондерон, оставив Асоку одну наставлять повстанческий отряд. И крупно об этом пожалел, когда, прилетев за ней, узнал, что её ранили. Ему тогда показалось, что это из-за него, что если бы он остался с ней, то ничего бы не случилось. Разрыв их связи, установившейся во время принятия друг друга и укрепившейся на Мортисе, хотя и недолгий, как выяснилось имел последствия. Энакин ощущал вину не только за случившееся с Асокой, но и за то, что стал слишком мало внимания уделять ученице, поглощённый заботами о Падме, которая опять вынуждена была сотрудничать с Кловисом. Но чтобы хоть как-то искупить свои просчеты, Энакин старался помочь Асоке перестать переживать за смерть Стиллы, а так же самостоятельно менял ей повязки. Тано ощущала при этом явную неловкость и сильно смущалась, обнажаясь в его присутствии, хотя он и уверял, что этом ничего страшного нет. Но даже в такие моменты Энакин успевал отметить, насколько мягкая у неё кожа и как Асока смущённо сжимается, ощущая на себе его касания. Как жаль, что это были последние моменты их близости, а потом в их уютный мирок опять влез этот ужасный Бонтери. Пришёл снова в их жизнь, уже успев натворить там делов. Энакину это не понравилось, но вот Асока была на седьмом небе и их роман начал стремительно развиваться, она опять ничего ему не сказала, даже не поделилась, но Скайуокер всё видел и так, всеми силами пытаясь убедить себя в том, что Асоке так будет лучше. Она свободная девушка и имеет право на счастье, а он сам, просто эгоистичный собственник, привыкший, что тогрута всегда рядом, а теперь, когда это стало не так, вздумал ревновать, эгоист несчастный. Думая так, Энакин ненадолго смог убедить себя не мешать Асоке, но это было труднее и труднее с каждым днём после её возвращений с храм со свиданий. А потом пришла пора сожалеть и об этом невнимании, оно вскоре возымело очень большую цену. Для обоих...