Фейерверки

      Ветер врывается в раскрытое окно, сносит со стола чертежи и раскидывает их по всей комнате. Чимин с сожалением поглядывает на упавшие форматы, но сразу же лёгкая печаль сменяется широкой улыбкой: свежий воздух мягко холодит кожу, треплет волосы и встречает огненно-рыжим рассветом в глубоком, ещё тёмном небе. Солнце только-только поднимается из-за горизонта, а облака уже окрашены в цвет, какого не добиться, даже смешав цвета в правильных пропорциях, даже с использованием технологий. Природа — неповторима во всём: и в цветах, и в звуках; ни с чем не сравнимое ровное гудение утра — его не слышно, но уши чувствуют, чувствуют эту нежную вибрацию и ласковые переливы. — Чимин? — нарушая туманную тишину, зовёт бабуля с нижнего этажа, откуда в мастерскую просачивается тёплый аромат свежевыпеченного бисквита и белоснежный сахарный запах яичной глазури. — Отнеси, пожалуйста, пирожные семье Ким, — получает он поручение по приходе в кухню, внимательно слушая и в очередной раз поражаясь, как же аккуратно выглядит бабулина выпечка. — А кексы — в предпоследний дом справа по улице. Это далеко — совсем в конце поселения, у склонов, идти туда одному будет скучно; Чимин хватает коробки с пирожными и кексами и, накинув лёгкую куртку, выходит из дома. На улице уже светло, над селением негустой туман, а воздух холодный и вкусный, какой бывает только утром. Перед выходом за пределы родного двора Чимин забегает в гараж, передавая снова чем-то занятому деду термос с горячим чаем и молча задавая волнующий вот уже несколько дней вопрос. — Я починил RM, — мягко отвечает старик со свойственной ему нежной улыбкой — и она становится только шире от расцветающей на лице Чимина радости: юноша сразу же срывается в глубь гаража, оставляя коробки на входе, и вскоре оттуда раздаётся негромкое гудение. — С возвращением, RM, — счастливо приветствует он, радостный оттого, что наконец-то отправится доставлять выпечку не один, как прежде. — Его речевой аппарат полностью исправен, — уверяет дедушка, но Чимин верит и без этого. — Я нашёл все нужные детали и сменил. — Я думал, у нас их не осталось, — Чимин с облегчением обнимает любимого друга, слышит глухой шум изнутри, по которому уже успел соскучиться, и, не медля больше ни секунды, разворачивается, подхватывая узелки с травы: — Пойдём? Дверь соседского дома как обычно открывает заспанный Тэхён, чуть хрипящий ото сна, но мгновенно оживающий при виде любимых пирожных. Тани под его ногами громко тявкает, подпрыгивая на месте, и Тэхён в очередной раз сетует на то, что собакам нельзя сладкое: ему бы понравилось, он уверен, эти мягчайшие тающие во рту пирожные покорят кого угодно. Чимина он просит остаться на чай, на что тот отказывается: сначала нужно доставить кексы, а уже потом он обещает составить Тэхёну компанию хоть до вечера — если сам Тэхён вечером не откажется сходить с ним на холмы. Друг со смехом соглашается: отказать не может всё равно — а потом замечает стоящего за спиной Чимина RM, радуется его возвращению, получая в ответ приветственный сигнал, и желает спокойно и без передряг — особенно без случайно уроненных в лужу кексов — добраться до предпоследнего дома; Чимин тушуется: он же просил забыть эту историю, с кем не бывает, ну? Улица просыпается по мере того, как солнце поднимается всё выше: уже рассеялся туман, залаяли собаки и давно потекли первые голоса. Чимин машет рукой, улыбается и кивает каждому встречному, отвечает на приветствия со дворов, отчитывается о здоровье бабушки, о делах деда, а RM — здесь, рядом, бок о бок, как обычно, и его тоже рады видеть; соседские дети всегда восторженно изучают его глазами, заинтересованно оглядывают, а потом долго ещё смотрят вслед, может быть, завидуя Чимину, который им владеет — или Чимину, с которым он всегда вместе, как верный напарник и товарищ. Чимин думает об этом по дороге и смеётся себе под нос: дети правы, дети прекрасно всё замечают и понимают, а ещё ему нравится то, что они видят в нём и RM таких хороших друзей. У RM массивный жестяной корпус, похожая на ведро голова, а на ней — большой дисплей, показывающий его настроение. Когда ему хорошо, электронные круглые глаза превращаются в две арки, а сам RM словно начинает светиться. Когда ему грустно, он меркнет, а злиться этот робот не умеет: на такое не запрограммирован. Возле дисплея у него — небольшой сканер; Чимин часто всматривается в «глаза» RM, а он, отсканировав человеческое лицо и узнав в нём Чимина, показывает счастье, излучая улыбку изогнутыми полосами на дисплее. — Когда с тобой я, тебе всегда хорошо, да? — тихо смеётся парень, поглаживая нагретый солнцем металлический корпус и нежно осматривая друга. Робот реагирует на фразу, чуть вертя головой и запуская записанную дорожку: — Ты меня исцеляешь, — слышит Чимин, приваливаясь плечом к RM и мгновенно захлёбываясь в воспоминаниях. Намджун тогда простыл: они с Чимином попали под дождь, пока бежали домой, и он, конечно, отдал Чимину свою верхнюю одежду, а сам успел замёрзнуть. Сначала жаловался на больное горло, попутно уверяя, что всё в порядке, но позже слёг-таки с температурой, заставив поволноваться и бабушку с дедом, и Чимина в особенности: мальчишка-то считал себя виноватым — не отходил от кровати Намджуна ни на секунду, отказывался идти гулять, пока Намджун не встанет. Сам заваривал для него травы, а потом садился на кровать где-то с краю, умудряясь подтянуть колени к груди, и с волнением следил за тем, как Намджун пробует напиток. Вкусно ли? А вдруг переборщил с чем-то и сделал горький? А если что-то забыл добавить? Но Намджун делал глоток, не морщась, только порой говорил, что обжёгся, но сразу сваливал это на свою неосторожность. Замечал взволнованное лицо Чимина и сразу же сообщал, что всё отлично, что всё получилось как нельзя хорошо, а ещё ждал, внимательно следил за тем, чтобы мальчишка перестал беспокоиться — и просил рассказать, о чём Чимин успел прочитать, пока Намджун спал. И Чимин успокаивался, с упоением пересказывая приключения путешественников далёкого прошлого, рассказывая о Чудесах Света, давно заросших, покрытых мхом у подножий и обвитых дикими вьюнами до верхушек, но не утративших былого величия, оставшихся главными подтверждениями мастерства человеческих рук. Намджун с интересом слушал, отмечая, о чём Чимин рассказывал особенно воодушевлённо, и расспрашивал подробнее, узнавая всё до малейших деталей. В конце концов Чимин стабильно каждый раз спрашивал, смогут ли они когда-нибудь посетить место, о котором он рассказал, — и Намджун только улыбался, трепал его по волосам, обещая, что однажды обязательно покажет ему всё, что тот мечтает увидеть. Один раз дедушка пропадал в гараже, как обычно, бабушка ушла на рынок за мукой, а Чимин, отметив, что прошло четыре часа и Намджуну пора снова принимать лекарство, решительно настроился на то, чтобы приготовить его самостоятельно. Намджун, узнав об этом, благодарил особенно горячо, смущая Чимина до покрасневших кончиков ушей, чуть ли не после каждого глотка благодарно улыбался, а Чимин внутренне переживал: а всё-таки, вдруг не получилось? Но Намджун не давал ему углубиться в себя, поддерживая лёгкую беседу и мягко улыбаясь. До конца он не допил, отставив кружку с оставшимся на дне совсем небольшим количеством травяного чая на полку, и, ещё раз поблагодарив, улёгся обратно на подушки, почти сразу заснув. До кухни Чимин шёл воодушевлённым, пока вдруг не надумал попробовать остатки чая: сначала-то он не успел, ведь пить его надо горячим, а после — уже всё это неважно. Вот только, едва он сделал совсем небольшой глоток, улыбка мгновенно сошла с его лица: чай получился горьким, с чем-то Чимин явно переборщил, а Намджун... А Намджун выпил его почти весь, ни разу не поморщившись. На глаза Чимина тогда сразу навернулись слёзы, и ему всё не понять, что же это были за слёзы: то ли обиды на себя, то ли благодарности, но остановить их он не мог, так же, как не мог унять дрожавшую нижнюю губу и потоком напавшие на голову мысли. Намджуну, может быть, плохо, тяжело, а Чимин так его подвёл, а главное — ему ничего не сказали, он получил только бесконечные «спасибо» и мягкие взгляды. Обратно до комнаты Намджуна Чимин дошёл на ватных ногах, тихо всхлипывая и не понимая, почему слёзы не желали останавливаться, а бившееся в мыслях незаконченное «Намджуни» отказывалось покидать сознание. Намджун уже спал, мирно уложив руки по бокам от себя и чуть сжав в пальцах одеяло. При виде его Чимин разрыдался ещё сильнее, захотел уйти и не показывать своей слабости никому, но ещё сильнее его потянуло к Намджуну — и он послушался, неслышно дошёл до кровати и улёгся с краю, прижавшись к его горячему даже через одеяло телу и уложив голову ему на грудь. Проснулся он намного позже — от нежных поглаживаний по щекам, по невидимым оставшимся от слёз дорожкам, и от мягкого поцелуя в макушку. Намджун вряд ли знал, что не он один уже не спал, Чимин старался дышать так же, как если бы спал, чтобы его не заметили — но, не отдавая себе отчёта в действиях, каким-то образом всё равно прижался к Намджуну крепче, — и его заметили. — Мне с тобой лучше, — разрезал вдруг тишину Намджун, сильнее обняв Чимина одной рукой. — Ты меня исцеляешь. Своим присутствием, наверно. «Как может робот стать другом?» — часто после этого спрашивал Чимин, вертясь вокруг давно выздоровевшего Намджуна и заглядывая то справа, то слева, не понимая, где в большом куске железа тот нашёл что-то хоть отдалённо напоминающее друга. Друг — это Хосок, Тэ-Тэ или Юнги: они живые, тёплые, порой смеются, порой грустят, как сам Чимин, и понимают его. Как робот сможет составить компанию, если ему неведомы причины человеческих слёз счастья или горя? Разве он сможет разделить боль или радость, если для него это — ничто? Но Намджун лишь посмеивался: Чимина это пока не особо заботит, но привязанность — такая штука; так он, в общем-то, в итоге ему и говорил, обосновывая тем, что поймёт, когда подрастёт. Наверное, когда-то тогда открылся первый клапан незримого канала, соединившего их сердца, — и зародившиеся чувства хлынули наружу, чтобы годами позже отдаться жжением в кончиках пальцев от желания прикоснуться. А Чимин в конце концов понял. Ведь именно по этой причине — по причине привязанности — многие разговаривают со своими питомцами или даже игрушками. Они не понимают и не знают, это мы сами наделяем их такими качествами: мы сами представляем, что они разделяют наши переживания, сами создаём себе иллюзию того, что все наши чувства нашли отклик, и нам становится легче. RM, может быть, и не имеет сердца, неспособен мыслить и ощущать, но в сознании Чимина он прочно укрепился в образе друга, понимающего любое его слово, и уже совершенно неважно, что он просто реагирует на частоты, температуру и всё такое: Чимин знает это, это не раз рассказывал и Намджун, но со временем приходится делать выбор — либо иллюзия, либо правда. «Он станет твоим другом, если меня вдруг не будет рядом», — так говорил Намджун, когда сидел за столом, сосредоточенно составляя ещё только чертёж. Чимин тогда просто валялся на кровати позади него, увлечённо читая очередную энциклопедию о сооружениях прошлого, о великих людях и невероятных открытиях. Иногда он поднимался, заглядывал через плечо Намджуна, получая эстетическое удовольствие от того, насколько ровными получались линии у него, как ровно карандаш ложился на бумагу. Ничего из фразы старшего он не понимал, но внимательно вслушивался и пытался запомнить, просто потому что она была сказана им. Позже Намджун проводил часы в гараже или бродя по округе в поисках необходимых деталей и инструментов. Чимин, конечно, составлял ему компанию и там, и там: было что-то греющее душу и щекочущее непонятным чувством под рёбрами в уединении с Намджуном глубоко в пахнущем железом гараже и руках парня, вымазанных в масле, в попытках составить резонанс с его шагами, которые, естественно, были шире, отчего Чимину приходилось порой скакать, а не идти. Это, кстати, вошло в привычку, но, в отличие от Намджуна, другие просили Чимина замедлиться или вовсе прекратить — Намджун же, кажется, будто находил в этом какое-то своё спокойствие. «Ты уверен, что у тебя всё есть? — любопытствовал Чимин, когда Намджун перепроверял наличие необходимого хлама, устройств и проводов. — Ты уверен, что оно нужно?» — менял он вопрос, едва замечал удовлетворённый взгляд старшего. «Он станет твоим другом, когда меня не будет рядом, я же говорил», — пояснял Намджун с улыбкой, смахивая пыль с некоторых деталей; Чимин, довольный ответом и не нуждавшийся тогда в дальнейших объяснениях, усаживался рядом и прислонялся боком к руке Намджуна, прижимаясь виском к острому плечу: необходимости в этом не было, но отчего-то так и тянуло прижаться, лишний раз коснуться — просто так. Что пряталось за намджуновым «когда меня не будет рядом», Чимин не понимал и понимать не хотел: кто знает, что там на уме у Намджуна, куда он собрался и как так его может не быть рядом — он ведь обещал, что больше, чем на пару часов, не оставит, что будет рядом, что они с Чимином — как одно целое, обязанное быть единым, и Чимин верил, Чимин всегда был согласен, а оттого даже мысли о расставании с Намджуном допускать не смел. Чимин был ребёнком новой эры, не познавшим горя цивилизации, выбравшимся на поверхность вместе с не очень большой группой людей, ни разу в жизни не испытавшим того, что в старых книгах называют «нормами морали». Он смотрел на Намджуна, как на единственного в своей жизни столь близкого человека, от ответных взглядов чувствовал трепет, приятное смущение и счастье, и, наверное, ему невероятно повезло оказаться именно здесь, именно в этом времени, в новом обществе, ещё не очернённом неприязнью к однополым отношениям. Чимин не знал, каково бояться за свою любовь, каково считать её неправильной, каково стыдиться своих чувств — и поэтому просто наслаждался ими, наслаждался их близостью, просто любил и был любим. Лето — всегда здорово. Хосок ослеплял яркой улыбкой, держал в одной руке ладошку Юнги, в другой — Тэхёна и звал прогуляться по близлежащим руинам. Тэхён всегда пытался настоять на том, чтобы по пути пробраться в чей-нибудь сад и стащить яблок или груш, но в ответ слышал что-то о тяжёлом грузе, отчего недоумевал: до руин далеко, они же успеют доесть всё уже по дороге. Однако заканчивался спор в итоге не в его пользу, зато на обратном пути все четверо, утомлённые, но довольные, всё же позволяли себе как-нибудь украсть несколько сочных фруктов, медля по дороге домой, чтобы родители не заметили и не узнали, чем промышляют дети — когда в своих огородах растёт не по одному плодовому дереву! Чимин успевал выбрать самое красивое яблоко, самую аккуратную грушу и не прогадать со вкусом: ведь не себе — для Намджуна, а с Намджуном хотелось делиться только лучшим, только самым тёплым и светлым, и Чимин не понимал, почему, да и не пытался: просто делал, как хотел, отчего становилось хорошо и Намджуну, и ему самому, а значит, всё было правильно, не так ли? По возвращении домой Чимин влетал на верхний этаж, под крышу, и усаживался в мастерской у окна, свешивая ноги с подоконника, болтая ими в воздухе и с аппетитом надкусывая ярко-красное, с сияющими боками, яблоко, наслаждаясь тихим хрустом и приятным вкусом сочной мякоти; второе он протягивал вечно находившемуся там же Намджуну, на что получал недовольное: «Опять своровали? Свои ведь есть,» — и с чертятами в глазах хитро щурился: — С чужого сада вкуснее. Сцеловывать яблочный сок с чужих губ потом тоже оказалось намного вкуснее. Правда, намного — годами — позже, а ещё открытие было сделано неожиданно и спонтанно. Чимин улыбается, прикрыв глаза, и, откладывая в сторону тетрадь конспекты по социальным наукам, незаметно для себя дотрагивается до своих губ кончиками пальцев. В своих записях Намджун выделял что-то о переменах в обществе после Рассвета, брал в прямоугольные рамочки слова о том, что людям стало свободнее, что исчезло напряжение далёкого прошлого, когда за любой неверный шаг или непривычное мнение можно было запросто попасть под шквал осуждающих взглядов. Намджун всегда говорил, что люди научились учиться понимать друг друга — и пусть тогда для Чимина это было лишь чем-то вроде «Намджуни знает, он умный», он всё равно поддерживал мнение старшего заинтересованным взглядом. Намджун замечал это, несколько секунд смотрел прямо в глаза Чимина, а потом заливался тихим смехом, ероша его вечно растрёпанные волосы и мягко целуя в лоб. Кисло-сладкие, как клубника, воспоминания отдаются дрожью в рёбрах: как, став совсем немного старше, они с Намджуном всё чаще предпочитали компанию друг друга чему бы то ни было ещё, как Чимин, когда-то неусидчивый, начинал любить тихо лежать на кровати где-нибудь у Намджуна под боком, пока тот, водя пальцами по записям и шепча текст себе под нос, повторял пройденное. Локти его, которыми он опирался на кровать, были совсем рядом с Чимином, и, помня, как какое-то время назад при виде Намджуна в пальцах начинало покалывать от взявшегося из ниоткуда желания дотронуться, Чимин осторожно клал ладонь на чужое предплечье — и дрожал от одного только понимания, что ему можно, что ему дозволено что угодно, что он мог просто взять и коснуться Намджуна здесь, там, а мог и вовсе обхватить и прижать к себе — и ему будут только рады. А потом одних только прикосновений и объятий стало мало, и — Чимин жмурится, щёки окатывает горячей волной, в груди волнующе тянет — они, словно нарушители закона, словно напарники по преступлению, сбегали куда-нибудь подальше ото всех: к раскидистым деревьям, к руинам, к каменистому берегу реки — и там, вдалеке от чужих глаз, в полном одиночестве, делились неловкими поцелуями, как самыми сокровенными тайнами: смущённо заговорщически улыбаясь друг другу в перерывах, переплетая подрагивающие пальцы, один за другим переживая взрывы эйфории глубоко в сердце, сжимаясь всем телом и хватаясь за чужую одежду от пугающего восторга: от одного горячего прикосновения рушились внутри мосты, с грохотом валились в реки, выходившие из берегов и затапливавшие всё сознание счастьем цвета заката. Выйдя в полдень из дома, Чимин сразу же идёт на задний двор, где над небольшой, по пояс Чимину, колонной левитирует на магнитах, вращаясь, как древний артефакт, небольшая фигура в виде неправильной пирамиды. На её гранях чуть светятся от солнца, выделяясь на тёмно-синем фоне, завитые линии — не очень знакомые Чимину руны, сохранившиеся в памяти людей ещё с Эпохи Подземелий. С нежной улыбкой Чимин проводит пальцем по одной из рун, смахивая с неё пыль и улыбаясь шире, едва она начинает светиться ярче. Давно он не был здесь, нужно протереть всю пирамиду. Фэрвел — прощальный амулет — так их называют. Похожий, в форме октаэдра, витает в воздухе над обрывом над рекой: юноша, которого провожают завитки рун памятника, погиб совсем недавно, спасая попавших в разбушевавшуюся по весне реку детей. Благодарно ему было всё поселение — фэрвел посвящается лишь достойным. И ещё один, аккуратный икосаэдр, украшенный напутствиями и пожеланиями, подвешен над крыльцом дома на другом краю деревни: сын и дочь живущей там женщины давно ушли в город: подававшие большие надежды, они всё детство, слышал Чимин, стремились к знаниям, мечтали заниматься наукой, и вот их мечта исполнилась. Сейчас они, наверное, обучаются в университете, а может, уже работают, но для жителей поселения останутся родными уважаемыми людьми. Намджун всегда посматривал на фэрвелы — и на первый, и на второй, — мечтая, быть может, тоже стать однажды достойным одного. Для Чимина он был таким всегда, начиная с того самого момента — самого давнего, самого первого из всех, что Чимин вообще помнит. Чимин не застал родителей Намджуна, лишился своих, но бабушка и дедушка заменили ему их почти сразу, а вот домой его, потерянного и потерявшего, привёл не кто иной как Ким Намджун. Чимин в тот день, узнав, что каждого из оставшихся одних детей распределят по приёмным семьям, расстроился до жути: он-то хотел обрести семью, которая сама потянется к нему, а не по воле случая. Он сбежал. Сбежал, зная, что вернуться придётся, но ему было так жаль себя самого, что хотелось хотя бы на мгновение заставить других почувствовать вину. За час его не хватились, а вот сам он успел попасть под дождь, и, как же звёзды так выстроились, мимо пролетел спешивший домой Намджун, заметивший Чимина и без лишних слов протянувший ему руку. Намджун оказался внуком прекраснейших пожилых людей, проникшихся к Чимину свойственной им любовью, — и когда других детей на следующий день распределяли по селениям и семьям, сажали в машины, Чимин сжимал в ответ державшую его ладошку руку Намджуна, понемногу осознавая, что у него теперь вновь есть семья. Наверное, Чимин примерно тогда и сделал Намджуна центром своего собственного маленького мира. Он был ярким и тёплым: родной дом, задний двор и огород, после которого шёл покрытый травой подъём в гору и начинался густой хвойный лес, родная весёлая река неподалёку, шумно бежавшая без устали днём и ночью, руины давно рухнувших строений: покрытые проросшей зеленью бетонные стены, обвитые плющом колонны, накренившиеся и упавшие. Ещё в его мире была родная семья и друзья, с которыми он виделся каждый день, но ближе, теплее и ярче всех всегда был Намджун — любимый брат, дражайший друг и самый мудрый, по меркам маленького Чимина, наставник. «Намджуни самый лучший,» — постоянно думал Чимин, тая в улыбке до ушей и украдкой разглядывая занятого учёбой названного брата. Хосок втягивал его в авантюры, Юнги недовольно повторял, что добром это не кончится, Тэхён просто был Тэхёном, а Намджун... Именно с ним Чимин впервые исследовал окружающую местность, впервые сходил в поход, с ним он когда-то ловил рыбу в реке и с ним же выбирался из лесу: однажды им не повезло заблудиться. Чимин боялся только наступления темноты, от всех остальных страхов и мрачных мыслей его умело отвлекал Намджун, не переставая искать дорогу домой. Все свои «впервые» Чимин испытал именно с Намджуном (впрочем, в обратную сторону это тоже работало почти всегда): первые мгновения осознанного чистого счастья и искрящейся радости, первые солёные слезы от вдруг напавшего понимания того, что у них обоих нет матери с отцом, с ним же впервые Чимин ощутил родное умиротворение, спокойствие, защищённость, за которыми плавно в водоворот чувств влилась робкая нежность, а с ней — и трепещущая пушистым комочком любовь. Чимин жмурится, улыбаясь и покусывая нижнюю губу от колкого чувства эйфории, непонятно откуда взявшегося. И когда им удалось переступить страхи и тревоги, появившуюся ну просто из ниоткуда боязнь отказа, внутреннюю совесть, несмотря на отсутствие внешнего общественного порицания, игравшую на том, что они всё же какие-никакие братья, Намджун по-прежнему оставался самым чудесным: Чимин не помнит, чтобы перед тем же первым поцелуем у него не спросили разрешения, наоборот, то робкое «Можно тебя поцеловать?», непривычно неуверенный голос Намджуна и собственные внутренние ощущения, будто лёгкие трепетно сжимались, отпечатались в памяти, как одно из наиболее ценных воспоминаний. Вечером Чимин выходит на холм, садится под деревом, долго глядит вдаль, а потом — на RM. — Опять нас с кухни прогнали, — говорит робот голосом Намджуна, едва его датчики указывают ему, где они находятся. Чимин посмеивается, а тело дрожит от воспоминаний: вот они с Намджуном крутятся в кухне, ожидая обеда, вот бабушка наконец ставит на стол свежеиспечённые хлебные палочки и посыпает их сахарной пудрой, а вот Намджун, не удержавшись, ворует одну, Чимин, загоревшись, следует его примеру. Бабушка ахает, мол, ещё даже не пообедали, а уже за сладкое, и вообще, мне ещё готовить нужно — Намджун хватает несколько сладких палочек и вылетает из кухни, держа Чимина за руку; они убегают со двора на холм — до обеда есть ещё время — и сидят, касаясь ладонями, смотря в небо и хрустя выпечкой. В какой-то момент Намджун замирает и смотрит Чимину прямо в глаза — Чимин, заворожённый, очарованный, не может оторвать взгляд, а Намджун как-то спонтанно и с улыбкой подносит к его губам хлебную палочку и осторожно проводит, пачкает воздушной сахарной пудрой, а потом неожиданно целует, жарко ведёт по нижней губе языком и с выдохом прикрывает глаза, прижимаясь лбом ко лбу Чимина: — Сладко. У Чимина в сердце что-то воет счастьем — и тогда, и сейчас. Тэхён возникает из-за спины, усаживается рядом, точно так же устремляя взгляд далеко-далеко вперёд, а может, ввысь, туда, где облака снова закрывают друг друга, где солнце просвечивает яркими световыми столбами, где голубое небо улыбается, проглядывая меж белых перьев. — У нас арбузы в этом году пошли, — как бы невзначай говорит Тэхён, перебирая пальцами по траве, наслаждаясь её прохладой. — Большие. Не знаю, сладкие ли, но хоть один — должен быть. Чимин слышит только начало фразы, зная, что Тэхён не обидится, даже если его слова будут просто унесены ветром. RM рядом проводит проверку системы, а Чимин укладывает голову на согнутые колени, слушая, как листья одинокого дерева перешёптываются, обмениваясь с ветром своими тайнами. Далеко у горизонта синеет город, редкие башни устремляются вверх, к небу, — так же к ним самим стремился всегда Намджун. Чимин часто находил его именно здесь смотрящим вдаль, строящим планы, как всегда, иногда у его ног лежали чертежи, но каждый раз, стоило Чимину появиться, все дела откладывались и всё внимание перетекало на него. Правда, Чимин не всегда заявлялся вот так громко, куда чаще он просто незаметно подплывал сзади, усаживался на колени прямо за спиной Намджуна и бесшумно клал подбородок ему на плечо, в то время как его пальцы игриво крались по рёбрам, — обнять Намджуна Чимин не успевал никогда: тот сразу же начинал извиваться от щекотки, мгновенно разворачивался и ронял его на траву, нависая сверху. — Опять тебя с кухни прогнали? — с подобающим старшему видом спрашивал он. — Не мешайся там. — Без тебя ску-учно, — тянул Чимин, сдувая вбок падавшие на лоб волосы. Намджун всегда садился в тени под деревом, а потому можно было, не щурясь от солнца, осмотреть его — в который раз — и ощутить всегда новый прилив тёплого спокойствия. — И просыпаться без тебя тоже скучно, — между делом добавлял Чимин, зная, что не стоит эту тему развивать: какими бы свободными они оба ни были, держать дистанцию при семье всё же требовалось. Но даже так — Чимин вечно просыпался уже после того, как Намджун утром либо уходил к себе досыпать, либо вставал и принимался за свои дела, и даже его тепло к моменту пробуждения Чимина успевало выветриться. А как хотелось полежать с ним просто так не только вечером перед сном, но и утром... Впрочем, Чимин не особо горевал, понимая, что однажды у них будет и это. — Обедать не звали? — Намджун всем своим весом почти ложился на Чимина чуть сбоку — Чимин, однако, не жаловался — и, уложив голову куда-нибудь на траву возле щеки младшего, либо на его ключицу, замирал на несколько мгновений. — Нет ещё, — в меру тихо отвечали ему, медленно поглаживая по голове и изредка перебирая волосы. Намджун тогда поднимался и несколько секунд разглядывал лицо Чимина в полной тишине. Всё ещё неизвестно, о чём он тогда думал, но улыбка на его лице говорила о многом — о том, например, что уже можно Чимину приподняться с травы, обхватить Намджуна обеими руками и утянуть его в поцелуй, — и, совсем ещё юный, он почти сходил с ума от того, как из-за него, Чимина, у Намджуна вздрагивали локти и он ронял их обоих обратно, успевая лишь немного смягчить падение, обняв Чимина. В ушах стоял ветер, в воздухе жужжали пчёлы, чуть выше шелестели листочки на ветвях, но в голове оставалось место только для нежных поцелуев с привкусом арбузных леденцов, так любимых Намджуном. Тэхён вновь вытаскивает его из воспоминаний под аккомпанемент мирного гудения RM: — Ночью будет ясно, — говорит робот, завершив свои диагностики. — У Хосока дед вернулся из города, — словно только вспомнив об этом, тихо начинает Тэхён. — Фейерверки привёз, в городе сегодня праздник, им удалось восстановить связь, электричество и всё остальное во втором районе. Ещё четыре района осталось. Чимин рад за жителей города. Намджун всегда говорил, что связанный невидимыми сетями мир — эт опасно, опасно для данных и конфиденциальности, но вместе с тем так круто, так резко разрывает границы и оболочки, просто невероятно. Скоро и между городами снова пойдёт связь, скоро на руинах цивилизации, покрытых вкусно-зелёного цвета мхом и травами, окончательно пустят корни ростки нового мира. Чимину нравится в поселении, но и ему скоро придётся отправиться в город, попытаться сдать экзамены и учиться, учиться на благо будущего — и своего, и общего. Намджун всегда говорил, что у Чимина обязательно всё получится и будет получаться, и Чимин верил ему, верил в себя, не опускал руки, потому что таким был Намджун, таким Намджун учил быть и его, Чимина. Поздно ночью все жители поселения выбираются на улицу, подальше от домов, где уже готовится пожилой мужчина запустить в небо фейерверки. Город сегодня тоже будет пылать: восстановление связи — событие великое, ведь даже имея знания прошлых поколений, имея архивы, чертежи, учебники, сотворить что-то по-прежнему сложно. RM рядом, осторожно шумит, не отходя от Чимина ни на шаг. Толпа знакомых с детства людей бурлит негромкими разговорами, удивлёнными возгласами, и Чимин будто выделяется на фоне десятков смазанных жителей деревни, будто смотрит сквозь них в сторону города. Детский вскрик — и горящая точка взмывает в небо, рассыпаясь сотней сверкающих осколков, озаряющих всё вокруг на мгновение и исчезающих во тьме ночного неба. Тэхён где-то поблизости, радуется, наверно, как дитя малолетнее, Хосок и Юнги тоже здесь, только как обычно позади, чтобы не смешиваться с толпой. Ещё один взрыв, третий, четвёртый — каждый восторженно ахает, каждый радуется последним значимым событиям в жизни цивилизации, и Чимин счастлив испытывать этот момент вместе с теми, с кем прожил столько лет бок о бок. «Хён, ты видишь?» — мысленно спрашивает он, следя за вспышкой, а затем, когда огоньки потухают, продолжая смотреть уже на мигающие вдалеке звёзды. Конечно, Намджун видит, уверен Чимин. Намджун обещал переживать вместе с Чимином все его счастливые и не очень моменты. RM сканирует Чимина, будто намереваясь сказать что-то и оттягивая этот момент, но Чимин уже знает, какую дорожку в нём вызывает программа. — На фейерверки надо смотреть с любимыми, — в унисон шепчут Чимин и голос Намджуна внутри RM. — Я люблю тебя, — даёт Чимин закончить, умолкая, а после садится на мягкую траву, следя за скачущими от радости детьми и замечая, наконец, своих друзей, усевшихся на массивной ветви старого дерева. Его взгляд мягко скользит по корпусу RM, по его глазам-аркам, после чего устремляется в небо над городом, где, он уверен, сейчас так же горят огни и дребезжит в воздухе радость. — Я тоже тебя люблю, хён, — тихое и нежное, уверенно мчится вдаль.