Не отправленное

i.

03:21 ну да, его не было рядом, когда он был нужен. [не отправлено] 03:21 но я буду рядом. [не отправлено] 03:21 даже если он не хочет меня. [не отправлено] 03:22 не могу ничего с этим сделать. [не отправлено] 03:25 может, я слабая. [не отправлено] 03:25 но я его люблю. [не отправлено] 03:26 и когда ему больно, меня это убивает, блядь. и плевать на причины. [не отправлено] В клубе связь ни к черту, но не то чтобы она помнила про эти сообщения дольше пары минут; в голове пустота блаженная, под языком какая-то там по счету таблетка. Ева из бокала — что это? что? чточточто? по вкусу сладкое — залпом и глотает таблетку, выскальзывающую из-под языка. Он как-то раз сказал, что ей лучше за ним не употреблять в таком же количестве; что-то про неуязвимость и ее хрупкий смертный организм. У нее волосы к лицу липнут, а душно настолько, что клуб и спертый воздух кажутся адским пеклом. Плевать, что он там говорил. Ей больше никто не командует. Теперь она наконец-то сама у себя. Одна. И это уже безрадостно; во рту сушит, она допивает, промахивается мимо барной стойки, ставя стакан. Бьющегося стекла не слышит, едва ли не в припрыжку в толпу, ее собственный танец уносит куда-то туда, куда не смогла унести таблетка. В Лос-Анджелесе, оказывается, столько клубов, что ей несколько лет не хватит, чтобы обойти все. У нее есть теперь вечность. Ева думает о вечности, когда захлебывается блевотиной, спазмируя всем телом сразу, кажется, валяясь посреди танцпола и не в силах даже разрыдаться.

ii.

6:53 я скучаю. [не отправлено] 7:01 твой голос — мой любимый звук. [не отправлено] 7:07 как же я блядски люблю тебя. [не отправлено] 8:23 когда я говорю с тобой, то улыбаюсь даже в самые отвратные дни. [не отправлено] Паршиво. Телефон бьется об пол, и он самую малость, кажется, выходит из себя; где-то до уровня дырки в полу и багряно-коптящейся руки. Беспорядочный секс, кокаин и какая-то-там-по-счету бутылка коньяка еще никогда не были такими пресными. Люцифер ненавидит себя вполне очевидно, кожа язвами кровавыми покрывается; дьявольское обличие на психосоматику все меньше и меньше похоже. Бутылки бьются одна за другой, злость не разгоняя. Пророчество неотступно сбывается, а он собственную грудину на пополам рвет. Зря, что не рвется. Зря. Большие карие глаза в подсознании сидят, а он бы и собственный мозг вытащил, распилив череп, чтобы просто забыть, не думать. Как не думал, уходя из-под той яблони в Эдеме, оставляя ее одну; обнаженную и опороченную. Бутылки даже руки не режут. И его злит разбитый телефон. Потому что — детектив, как дела, детективяприедудиктуйадрес, детективнехочешьпозавтракать — чтобы просто хотя бы кусок стекла в собственное бедро засунуть, чтобы кровоточить и болью этой упиваться, наказывая себя, наказывая-наказывая-наказывая. Зато так он не слабый. И снова говорить может, что любовь и Дьявол — антонимы. Евы нет уже несколько месяцев, а он слишком благородный — божественная ирония, слышишь, старый ты мудак? — чтобы пару ищеек или гончих на ее след пустить. Погром вычищают за пару часов. Люцифер врет, что вышло случайно, подставляясь под спровоцированные пули.

iii.

16:48 ты единственный, кто имеет значение. [не отправлено] 16:49 и я всегда выберу тебя. [не отправлено] 16:49 серьезно. [не отправлено] 17:03 я же тебе обещала. [не отправлено] 17:04 помни об этом. [не отправлено] Это, наверное, очень наивно, но иногда ей в голову лезут странные мысли; например, она может просто умереть. Умереть и увидеться с ним еще раз. Хотя бы мельком. Хотя бы просто знать, что он теперь чуть ближе. Ева боится боли. Боли и всех тех пыток, которые придется вынести в Аду, до того, как он все же вернется туда. Ее новые друзья-знакомые предлагают что-то в шприце, а мысли проскальзывают прозрачно-странные — сколько такого надо, чтобы покинуть надоевшие кости? — и обрываются быстро. Она хнычет и все никак не может выдавить из себя слезы, когда ее с тротуара поднимают знакомые руки, и она по лицу Адаму мажет, пытается язык заставить слушаться себя. Ей хочется сказать, чтобы он проваливал. Что она не вернется к нему. Что ее не пустят в Рай — Люц позаботился, Люц в отличие от него всегда заботился! — но вместо этого что-то невнятное и попытки сесть обратно на асфальт. Адам в свою куртку заворачивает, сквозь пелену в сознании она все же улавливает какие-то слова; от него пахнет тошнотно, он сам тошнотный. — Я отдала ему свою душу, — говорит она тихо, смотря снизу вверх. И заходится смехом нервным. — Сама! У тебя такое выражение лица смешное. Не противно трогать оскверненное? И когда он пытается ее обнять; нет, не пытается. Он просто стискивает ее, сжимает, а ей больно. В наркотиках дело или еще в чем, но ей больно. В конце концов, она всегда хотела ударить его по яйцам. Косметика течет по лицу. Ее тянет в тот самый Ад. Ева уходит по узким улицам, оставляя и куртку, и мужа, и последние надежды на то, чтобы найти саму себя. Кажется, найти ее может каждый, но у самой это вряд ли вообще получится. Руки дрожат, отходняком начинает накрывать. У нее впадают щеки в скулы и ребра под платьями выступают.

iv.

02:15 правда в том, что я часто о тебе думаю. скучаю по твоему голосу, по твоей улыбке, в которой я постоянно терялся. я знаю, что ты знаешь это. что у меня к тебе то самое. оно никуда не делось. [не отправлено] От Лос-Анджелеса раньше не тошнило. Если так подумать, что вообще кучу времени уже не тошнило. Теперь тошно. Он отца с новой силой ненавидеть начинает; и немного мозгами едет, потому что в голове конспирология развивается с поразительной скоростью. Старый мудак все спланировал, старый мудак все знал с самого начала; сам отдал ее ему в руки, сам позаботился о том, чтобы ослабить его, дать явную и такую заметную уязвимость. И забрать. Непременно забрать. Блядь. Блядь-блядь-блядь-нахуй. Люцифер не ходит в врачу, Люцифер перестает пить и употреблять, позволяя всему похмелу и отходняку нахлынуть по полной. Постоянно проводит время с Хлоей, чтобы накрывало сильнее. И удивляется тому, что теперь, когда у него мысли совсем в иную сторону направлены, впервые за много лет детектив, кажется, на любую его идею согласна. Глаза закатывает реже, осаживает его реже; и даже как-то спрашивает, почему он на работе и без фляжки. Хороший вариант. Не ходить туда. Наказания не могут быть интересными. А наказывать себя он умеет. Срывается предсказуемо; и пьет-пьет-пьет, в середине оргии срывается на оры и всех к херам из пентхауса выгоняет, кокаин нервы тем более не успокаивает. — Мне пора возвращаться, — врет, причем так искусно, что сам и верит. — Отпуск не бывает вечным, да, детектив? И завирается слишком сильно, придумывает так много логичных оправданий. Мейз говорит, что приведет ему девчонку. Если он так ее хочет, то она приведет ему девчонку. Он разбивает ей голову в кровь, срывая глотку воплями о том, что она не нужна ему, никто ему, блядь, не нужен, потому что он херов Дьявол, блядь, а Дьяволу никто не нужен. Себе врать получается так же искусно. Херовы свежие яблоки в магазине пахнут так, как не должны. Люцифер пачку денег впихивает продавцу за испорченный прилавок. На вкус ни одни яблоки в городе не подходят; да она никогда и не была на вкус яблочной.