память

У Валерия Легасова память была отменной. Настолько, что многие мелкие детали, которые частенько забывались, буквально первыми всплывали в мыслях ученого, а уже через пару мгновений начинали светиться во взгляде, укрытым толстыми линзами очков. Мужчина горел своей работой и делом, которому посвятил всю свою будущую жизнь — это видел и понимал каждый, кому удавалось урвать несколько минут общения с этим гениальным человеком. Гениальным, правда, тот был по скромному мнению Бориса Щербины, что подавал огромные надежды на пути политика. Он горел своим делом точно так же, как и его близкий человек, ведь так интересно было работать там, где свершаются судьбы не нескольких десятков людей, а целой страны. Ответственным был партиец-карьерист, стремился быстрее, выше, сильнее. Легасов искренне пытался дорого сердцу мужчину понять, но не выходило никак. Лишь вслушивался внимательно в разговоры поздними вечерами да улыбался тепло, по-особенному, как только Борису и мог. — Ты слишком вспыльчивый, знаешь? — Ты слишком зазнался, в курсе? Ссоры в этих отношениях были частым явлением, особенно в то время, когда каждый твердо вставать начинал на свой путь, который разнился резко с выбором возлюбленного. И ведь пытались точки соприкосновения найти, и ведь могли быть мягче, быть понимающими, но не вышло. Легасов сожалел искренне, когда в последний раз целовал тонкие губы. Щербина старался не выдавать досады, когда общая квартира, которую они начали снимать еще студентами, в момент опустела. Это не для них. Слишком разные. У Валерия Легасова память была отменной. Настолько, что даже спустя долгие годы в мыслях возникал один и тот же взгляд; настолько, что спорил доктор наук в своей голове с чужим голосом, который въелся под кожу так отчаянно, что уже никак от него не избавиться. И частое упоминание знакомой фамилии лучше не делало: Алексеевич прекрасно знал, что стоит зайти в просторный кабинет, полный министров, он увидит того самого человека, которого пытался избегать многие-многие годы. Они слишком разные, это все не для них. Борис Щербина себе цену знал. Знал так же свой долг, обязанности и возможности, которыми не пренебрегал. Только, стоило завидеть знакомую до боли фигуру, что оказалась буквально на расстоянии вытянутой руки, как все эти знания испарились моментально. И не было больше Бориса Евдокимовича. Остался вместо него лишь Боря, которого оставили где-то там, в общей съемной квартире. — Там реактор взорван, — Злость накатывает на Щербину с первых слов старого знакомого, который решил пойти наперекор Совету, который решил в очередной раз показать свой голос и сомнения, которые здесь никому не были нужны. И пытается остановить того Борис, потому что злость с головой накрывает, да провальной попытка оказывается. — Вот вы, товарищ Щербина, и проверите лично Чернобыльскую АЭС. А товарищ Легасов Вам в этом поможет. Жду с отчетом. Агрессивный настрой не пропадает, лишь сильнее распаляется чиновник, который даже не смотрел в сторону Валерия. Ему не нужно. Ему уже не нужно. И сейчас останется лишь ткнуть носом Легасова в то, что на АЭС все в полном порядке, что он несет чушь и у Совета под контролем абсолютно все. Только осекается моментально, стоит своими глазами увидеть то, что происходит в Чернобыле. Правоту чужую не признает до самого конца, но это дело принципа. Ученый на это лишь плечами пожмет, потому что знает с кем имеет дело. Но не только у Валерия Легасова память была хорошей. Щербина, конечно, не мог похвастаться чем-то подобным, но мужчину, которого любил когда-то, запомнил на долгие-долгие годы. От того и прислушивается, от того и бор находит, песок, а затем и столько рабочих, сколько Алексеевичу понадобится. И отходит постепенно от прошлых обид, от злости, что душила долгими ночами. В конце концов, жить им осталось действительно недолго. В конце концов, прощаться больше не хочется.