танцы

Честно говоря, хмурый вид Легасова начал напрягать не только военных и шахтеров, что работали сутками на ЧАЭС, но и самого Бориса Евдокимовича, который проводил рядом с ликвидатором, казалось, все возможное время. И, если поначалу это все можно было свалить на напряжение из-за активной зоны, то в последующем времени было сложно понять — а что, собственно, напрягало Валеру? Дела шли более, чем хорошо. Да, жертв огромное количество, да, в Припять не вернуться еще лет сто, а радиация распространилась не только на территорию СССР, но все самое страшное все равно позади. Во всяком случае, Борис был в этом уверен. В любом случае, Валерий уже ни в чем уверенным не был. — У вас кто-нибудь на музыкальных инструментах играет? — Чего, блять? Глухов смотрит, мягко говоря, с удивлением, когда небрежно бросает окурок от сигареты куда-то в сторону. Смотрит так, будто перед ним стоял самый главный идиот на всем свете, а затем что-то щелкает в перемазанной голове, после чего разворачивается мужчина к своим ребятам да звонко фамилии называет тех, кто ему нужен: — Вот эти могут. А я пою, если надо, — С гордостью подняв подбородок, Андрей взгляд свой удерживает на чиновнике, пытаясь мысли Щербины прочитать, но и не нужно того, потому что мужчина начинает говорить. Только достаточно вкрадчиво, словно какой-то секрет рассказывал тот главному шахтеру. — Здесь дворец культуры есть, там инструменты еще рабочие. Я понимаю, что время и обстоятельства не те, но хоть на один вечер взбодрить всех. Что думаете, товарищ Глухов? — Думается мне, — Шахтер чешет затылок, а затем на ребят своих смотрит с улыбкой, — Хорошая идея. Пара часов хуже не сделают, а дух поднимут. Нам бы только отмыться да на ваш этот зал глянуть, а там... — Щербина жмет руку с благодарностью. Он правда хочет взбодрить людей, что носились туда-сюда с масками ужаса, долга и понимая того, что жить им из-за радиации осталось немного. Правда, на первом месте стоял все же гениальный ученый, который, кажется, иногда и спать забывал. А еще хотелось, наконец, увидеть улыбку на уставшем лице. Легасов же умеет улыбаться? — Мы идем на прогулку, — Уже на следующий день, когда все были в курсе небольшого вечернего концерта, Борис не спрашивает у Валеры о том, хочет ли тот выйти на улицу. В этот раз Щербина приказывает, смотря на мужчину так строго, как только может, — Пойдем, товарищ Легасов. Проветрим мозги. — Борис, я.. — Никаких возражений. Ты, я и свежий воздух. Идем уже, — С Евдокимовичем спорить было бесполезно, Валерий хорошо это уяснил за все то время, что провел бок о бок с этим мужчиной. Настолько хорошо, что даже спрашивать не стал о том, куда они в итоге пойдут, потому что Припять успели изучить от и до. Очередной обход, конечно, никак не привлекал ученого, но делать нечего — свежий воздух и правда помогал успокоить мысли да привести те в порядок. Только хмурится ученый, стоит подойти к одному из заброшенных зданий, потому что никак не ожидал он в этих местах музыку услышать. Живую музыку, в которой и некоторые инструменты различить можно было, и голос живой, что пел песни знакомые, веселые. Совсем не такие, какие должны звучать в этом месте. — Борис? — Идем, — Рука тяжелая ложится поперек чужих лопаток, чтобы подтолкнуть Легасова в нужном направлении. Тот смотрит с каким-то непониманием в глазах, но в здание все-таки заходит, то и дело осматриваясь, потому что внутри побывать ранее не удавалось. И стоит только открыть тяжелые двери, как в уши музыка ударяет сильнее. Непонимание в глазах сменяется восторгом, а после и легкая улыбка появляется на губах Алексеевича. Щербина же, смотря на это исподтишка, понимает, что пошел правильным путем. И понимает так же то, что обратной дороги у него нет, от того и делает пару шагов в толпу рабочих, что громогласно подпевали Глухову, который, кажется, в кураж вошел сильнее остальных. — Я не люблю танцевать, но, — Голос приходится повысить, чтобы Легасов уж точно услышал слова своего коллеги, — Ради тебя готов на все. Пиджак осторожно ложится на спинку пыльного стула, а сам Борис делает то, чего не делал, казалось, больше двадцати лет. Никакой прошлой пластики не осталось, никакой памяти о том, как нужно двигаться, но Щербина танцует. Под голос Глухова, что продолжал петь, под тусклый свет цветной люстры, что висела где-то под потолком. Он танцевал так, словно в момент стал моложе на десятки лет, словно и аварии никакой здесь нет. Ее и не было, но лишь на эти пару часов. — Борис, — На лице Валерия не просто улыбка. Тот начинает откровенно смеяться во всей этой нелепости и правильности происходящего, из-за чего делает два несмелых шага навстречу к своему коллеге-ликвидатору. Но, как оказалось спустя пару часов, лучшей наградой для Щербины оказалась не улыбка Валерия и его движения под музыку, а осторожный поцелуй где-то в пустых дворах Припяти.