Дорога домой

— Просто она мне нравится, вот и все, — пожал плечами юноша и слегка улыбнулся, тряхнув светлыми волосами.       Ее день рождения, тот самый день, когда она появилась на свет — он проклинал его, но в то же время ненавидел себя за такие мысли. Эта девушка, чья улыбка была самым ценным, что было на всей планете, подарила ему тихую гавань, а потом разрушила ее одним лишь фактом своего существования. Чужие голубые глаза смотрели на ее обманчиво хрупкие запястья, на горы в изгибах ее позвоночника и созвездия родинок на расправленных плечах, и это подрывало каждый атом его тела. И самое главное, он понимал, почему она приковывала к себе внимание.       Она была светочем.       Он держался с надлежащим и вполне свойственным ему достоинством, выдерживая все испытующие взгляды, направленные в его сторону. Это тело, обтянутое в строгий костюм с белой рубашкой, словно бы не принадлежало ему: губы сами по себе изгибались в вежливой улыбке, пальцы крутили бокал на хрупкой ножке, а слова сами собой извлекались из его рта. Он начинал терять счет времени, и все вокруг стало напоминать нескончаемую пытку.       На улице собирался дождь: темное небо заволокли тучи, изредка озаряемые молниями, холодный ветер пробирался под одежду, намереваясь прокусить пешеходам кожу своими металлическими зубами. Ему бы сейчас хотелось оказаться там и вдохнуть полной грудью ночной воздух, пошлепать по лужам подобно ребенку и на время забыть обо всех заботах. — Рад встрече, — послышался знакомый голос, заставив юношу вынырнуть из пучины своих размышлений и оторваться от рассматривания пузырьков газа в своем напитке. На него смотрели чужие голубые глаза, ясные, как летнее небо. — Что ты тут делаешь? — выдержав небольшую паузу, спросил он. — То же, что и ты, вероятно. Вид у тебя не самый лучший, дружище, — вновь эта широкая улыбка и до ужаса проницательный взгляд, заставляющий внутренне сжаться.       Приятель сделал пару глотков мерзотного, по мнению юноши, шампанского, а затем устремил свой взгляд куда-то в дальний конец зала. Ему не стоило смотреть туда вместе с ним, черт возьми, совершенно не стоило, потому что сердце тут же затрепыхалось, как израненная птица, и ухнуло куда-то вниз, когда он увидел ее зеленые глаза.       Он миллиарды раз спрашивал себя, как же ему справиться с этим? Когда он был младше, все казалось намного проще: немного манипуляций, наглости, и вот дело сделано. Что же изменилось? Он не знал ответа на этот вопрос и предполагал, что он просто вырос, и его взгляды на многие вещи поменялись. Но как бы там ни было, это не имеет значения, покуда факт остается фактом — он чувствовал себя паршиво ввиду собственной ущербности. Этот треклятый любовный треугольник, где он, очевидно, лишний.       Казалось, он остановился в развитии и превратился в примитивное одноклеточное, более не способное выдавать интересные идеи и правильные мысли, в то время как остальные ушли далеко вперед. Или может, он всегда был позади них, и все это было лишь профессиональной игрой? В любом случае, у него не было и шанса выиграть эту глупую схватку — он все потерял, когда выжег на своем израненном сердце слова любви, которые теперь будут преследовать его до последнего вдоха.       Он, не объясняясь, поставил свой бокал на поднос и поспешил к выходу из зала, всем своим существом ощущая чужое неодобрение, которое волной разносилось по помещению и проникало в каждую клеточку его тела. Юноша даже мог спиной ощутить холодный взгляд, брошенный на него украдкой от остальных и не выражающий ничего хорошего. И, пожалуй, это было то единственное, что вызывало в нем страх и странное удовлетворение одновременно?       «Когда же ты, черт тебя побери, успел так сильно вляпаться?» — безостановочно вертелось в его голове.       И вместе с тем он определенно точно знал, когда.       Он сидел на подоконнике, свесив ноги, и читал книгу, изредка отвлекаясь на крики, разносящиеся по улице. Юноша вертел в руках коробок спичек, подбрасывал его вверх, отвлекаясь от чтения окончательно, так что приходилось снова и снова перечитывать одну и ту же страницу, чтобы не потерять суть. Когда он в последний раз чувствовал такую апатию? — Чем занимаешься? — приятель ткнул в обложку и посмотрел на название с едва заметным интересом. Их взгляды встретились вновь, и от этого стало не по себе. Эти голубые глаза всегда пробирали насквозь.       Простой интерес, и ничего более, но именно в тот момент все поменялось. Все рухнуло, когда чужие пальцы шутливо ткнули его в лоб, и смех прозвенел в маленькой комнате, нарушая почти звенящую тишину: — Чего застыл? Мы с Эммой кое-что нашли. Хочешь взглянуть?       Он не заметил, как сбежал по лестнице, как накинул плащ на плечи и словно умалишенный пустился по тротуару. Лишь когда остановился на пешеходе, и чужая ладонь до боли сжала его плечо, он наконец-то вернулся в реальность. Звон светофора и чистое летнее небо отрезвили мгновенно. — Зачем ты пошел за мной? — спросил он резче, чем следовало. — Хочешь сказать, что разочарован? — последовал незамедлительный ответ. — Ввиду некоторых обстоятельств — да, — честно ответил он, и тут же пожалел об этом всем своим сердцем. Вот уж на что он не хотел давить, так это на чувство жалости. — Каких же? — хватка на его плече усилилась, и взгляд собеседника потяжелел, став еще более опасным и выразительным. — Не буди лихо, — намекнул он, убирая чужую руку. Не хватало еще рассыпаться в признаниях. Это безусловно было бы лишним — Норман всегда был слишком умен, а его эмоциональный диапазон превышал спичечный, чтобы отличать подобные вещи. — Не только в твоем омуте черти водятся, — кривая ухмылка.       Парня пригвоздило к земле от этих слов, и он недоверчиво посмотрел на Нормана без какой-либо надежды или отчаяния. — Лгун, — только и смог ответить юноша. — Почему ты так считаешь? — уже вполне серьезно спросил он, и лицо его приняло более решительное выражение, как будто ему сейчас предстояло решить самое важное дело в жизни. — Я думал, что мне не нужно объяснять такие вещи. — Мы были детьми, а сейчас мы выросли, Рей, — он шагнул ближе. — Все меняется. — И что теперь будешь делать? — Я всегда беру желаемое, — ответил он на полном серьезе. — Практика показала, что не всегда, — произнес он язвительно. — Значит, не так уж и хотелось, — расстояние между ними сократилось до невообразимых размеров. — Не думай, что я позволю. Вестись на твои слова — последнее дело. — Вот как? — только и спросил он, протягивая руку к лицу напротив.       Молнии осветили тяжелые тучи, и на асфальте проявились первые темные крапинки. Пешеходы со стертыми лицами пустились по черно-белому переходу, прикрываясь тем, что было под рукой, тихо ругались или разбавляли уличный шум своим смехом.       Это было странное для него ощущение: казалось, что это все иллюзорно, неправильно, не по-настоящему. Но чужая рука, жестко сдавившая затылок, пальцы, затерявшиеся в его волосах, — все это было вполне себе реальным. — Просто я люблю ее, — звон в ушах, тупая режущая боль в грудной клетке.       Он оттолкнул его так резко, что казалось, Норман рухнет в тот же момент в какую-нибудь лужу на переходе, но тот лишь сделал короткий шаг назад, не отрывая своих ясных голубых глаз от чужого искаженного болью лица. Звук удара разнесся по всей улице, ни капли не приглушенный шумом дождя.       Они и правда выросли — дети, которые считали, что у них нет будущего. Дети с израненными душами, большими амбициями, имеющие громадные надежды и так или иначе хранящие розовые очки в карманах своих потрепанных брюк. И это оказалось самым страшным разочарованием в его жизни, самой ужасной ошибкой. Следовало спрыгнуть с моста в пропасть или перерезать собственную глотку острым лезвием, чтобы этого никогда не случилось — глупой любви, возникшей будто по мановению волшебной палочки, осознания бессмысленности происходящего и бессилия от невозможности обратить время вспять. Он словно застрял в этом треклятом болоте, и не было никого, кто смог бы протянуть ему руку помощи. Даже эти чертовы голубые глаза, напоминающие летнее небо, не могли спасти его — они были его проклятием, последней неизлечимой стадией. — Не смей, — процедил Рей сквозь зубы, зажмурившись с такой силой, что перед глазами заплясали разноцветные пятна.       Когда он превратился из спокойного юноши в огромный эмоциональный шар, готовый лопнуть в любую секунду? Почему он только позволил себе переступить эту черту? Разве можно теперь говорить, что она была как красная тряпка для быка? Эта неосторожность, вызванная минутным помутнением рассудка, смятением собственных чувств, привела его сюда. — Я не тот, кого ты должен отталкивать, — послышалось где-то рядом. — Ты тот, кого мне вообще не следовало подпускать к себе. — Ты должен успокоиться, Рей. Куда делась твоя хваленая рассудительность и хладнокровность? Подумай о том, что ты делаешь, — его запястье словно сжали в ледяных тисках. — Ты не должен убегать.       Он кожей ощущал чужой горящий взгляд. — Хладнокровность и рассудительность? — он распахнул глаза. — Еще неизвестно, кто из нас больше потерял голову. — Я похож на того, кто помутился рассудком? — светлые брови затерялись в пепельных волосах. — Иначе я не могу объяснить, почему ты еще здесь, или почему ты позволяешь себе вот так вторгаться в чужое личное пространство, — голос дрогнул, и в ту же секунду он проклял сам факт своего существования. — Тебе лучше исчезнуть.       Он стал размазней. — И кому от этого станет легче? — спокойно спросил Норман, пытаясь поймать каждую эмоцию на чужом лице. — Мне станет легче, — почти выплюнул он. — Хватит убегать, Рей. — Ты хоть понимаешь, как смешно все это выглядит? — злость начала зарождаться в нем также стремительно, как отчаяние. — Хоть понимаешь, как абсурдна эта ситуация? Мы не общались столько времени, и вдруг все поменялось? Думаешь, я поверю в это? С чего ты вообще взял, что для меня это важно? — Если бы тебе было плевать, ты бы не появился здесь сегодня. — Я пришел только ради нее. И я не собираюсь тебя больше слушать, — парень выдернул свое запястье из чужой стальной хватки. — Я... — Не вздумай произносить это, — он накрыл его губы ладонью. Мокрые кончики носа столкнулись лишь на пару мгновений, но напряжение тут же возросло до неумолимых размеров. — Ты не имеешь на это право.       Он отпрянул от Нормана через пару секунд и сразу сорвался на бег. Легкие выдыхали воздух вкупе с его именем, кости трещали от холода и зимы, поселившейся в его сердце, а руки дрожали от невозможности ощущений. Впервые за долгое время ему захотелось по-настоящему исчезнуть, провалиться сквозь землю или раствориться в асфальте вместе с холодными каплями. Ноги несли его вперед к собственному дому, а глаза не разбирали дороги, но он был уверен, что идет в верном направлении. Мозг окончательно перестал функционировать, и последние клетки его сознания оставались на том чертовом переходе. Кожа горела от чужих прикосновений, и он мог поклясться, что уже никогда не сможет смыть с себя эти избитые следы.       Рей подумал о матери. Эта женщина, взгляд которой был пропитан какой-то вековой мудростью, усталостью и доброй грустью, могла бы заставить его измученное сердце отказаться от своих глупых притязаний одним лишь коротким словом, даже если то всегда было окрашено в привычной фальшивости и тоске. Просто вернуть ему чистоту разума и хотя бы долю рассудка.       Она могла бы стать его якорем в бескрайнем море, который бы напоминал ему о том, кто он на самом деле.       Но ее не было, и его будто бы тоже не было, как если бы кто-то содрал с него кожу и пропустил плоть через мясорубку. Он выпил самый страшный яд — эти дурацкие чувства. Потерял душу.       Сдался.       Собственный дом встретил его звенящей тишиной и прохладой, и сердце на мгновение успокоилось и перестало биться как сумасшедшее. Он стянул с себя мокрую одежду и сбросил ее на вешалку, предварительно вытащив карманные часы. Толстое стекло запотело, тонкие стрелки размеренно двигались по часовой, а металл приятно холодил кожу. Он заставлял себя не думать обо всем произошедшем, попытался спрятать все в дальний ящик, чтобы не терзать себя еще сильнее, но ничего не получалось, сколько бы усилий он не прикладывал для этого. Когда дело не касается чувств, все намного проще — стратегия и рациональность выведут тебя на верный путь. Но стоит сквозь бетонные плиты пробиться хотя бы одному ростку эмоций, как все превращается в пепел. Лабиринт без выхода и входа, головоломка без решения, коридор, который не кончается — вот так это ощущалось.       Дождевые капли бились об широкие окна, скатываясь куда-то вниз, ночные городские огни смешивались в одно пятно.       «Почему ты сделал это?» — не прекращал думать он каждую минуту.       Холодные омуты, напоминающие два застывших озерца — его глаза, обращенные на него, никогда не искрились той нежностью и радостью, как когда он смотрел на нее, и не то чтобы это ранило. Произошедшее отдавало фальшью, и вот это, безусловно, вызывало тупую ноющую боль в каждой клеточке уставшего тела.       Он запоздало осознал, что сбежал со дня рождения самого близкого человека в своей жизни, и ко всей этой путанице добавились еще и угрызения совести. Но смог бы он терпеть это еще дольше? Смог бы и дальше стоять там, поддерживая светские разговоры? Он бы утопился в этом мерзотном шампанском, лишь бы закончить это сумасшествие, и от одной лишь мысли об этом он усмехнулся.       Парень запрокинул голову и посмотрел на белый потолок, как если бы тот мог дать все ответы на его вопросы, а затем поплелся в собственную спальню, оставляя отпечатки своих рук на каждой стене. Мокрые волосы липли к лицу, ноги болели от бега. Широкая кровать, застеленная чистым светлым постельным, показалась ему раем на этой грешной земле. Он проник в собственную простыню, слился с одеялом, исчез в перьевой белой подушке. Поделился на атомы. Дождь за окном начал действовать подобно успокоительному, когда мысли о стальной хватке на затылке и глупых признаниях выветрились из его головы, но так и не подарил ему сна.       Он заставил себя забыть о том, что сейчас несчастный душный август, и мыслями вернулся к тихим зимним дням, к ощущению холода на собственных ладонях и покалыванию на щеках.       Снег, сверкающий в солнечном свете подобно россыпи алмазов, чистое небо и хруст под ногами. Тихие ночи с мириадами звезд на темном небосводе, ощущение теплоты где-то внутри даже в самый холодный день.       Он возвращался мыслями домой.       На часах было без пятнадцати семь, когда тревоги оставили его душу.       Как долго он лежал в собственной постели после пробуждения? Как долго выискивал трещины на белом потолке? Прикасался ладонями к простыне и собственной коже, там, где недавно были чужие руки, перебирал черные волосы, разметавшиеся на подушке? Сколько времени прошло с того момента, как он выбежал из треклятого зала?       Он выскользнул из спальни ближе к вечеру, когда его собственный организм стал предателем и потребовал пищи, и долгое время стоял на кухне, опершись на твердую столешницу. В мягком свете ламп он наконец почувствовал себя лучше — глаза устали от сумерек и полумрака комнаты. Усилием воли он заставил себя достать продукты из холодильника и приняться за готовку. Это было единственным, в чем он по-настоящему преуспел, и процесс всегда увлекал его настолько, что все мысли выветривались из головы. Лезвие ножа, запах свежих овощей и варки, тепло от плиты — простые мелочи, заставившие его почувствовать себя по-настоящему живым за последние часы.       Звонок в дверь прогремел как гром среди ясного неба, и предчувствие чего-то нехорошего тут же выскользнуло наружу. К нему могло заявиться только два человека, и он молился всем богам, которых только знал, чтобы какой-нибудь дурак просто ошибся дверью.       Но фортуна никогда не была на его стороне.       Пальцы повернули замок на двери, цепочка упала с выступа. Первое, что он увидел — черные дорогие туфли и такого же цвета зонт, вода с которого лилась на коврик возле квартиры, и только потом он осмелился взглянуть в ясные голубые глаза. — Не помню, чтобы приглашал тебя в гости. — Мне не нужно особое приглашение, забыл? — он слегка улыбнулся. Рука сжимала зонт так, что тот, казалось, вот-вот треснет от напряжения. — По-моему, мы договорили, — голос звучал на удивление уверенно. — А по мне так, нам еще есть о чем поболтать, — парень склонил голову в бок. — У тебя явно что-то пригорает. — Я даю тебе двадцать минут для того, чтобы высказаться, а после этого, клянусь богом, я спущу тебя вниз по лестнице головой.       Улыбка сошла с лица Нормана мгновенно, а ощущение надвигающейся бури стало еще заметнее.       Видит бог, он не хотел этого делать.       Нервы были на пределе, по рукам пошел ток, и Рей готов был сорваться, врезать сковородой по его наглой морде, выставить за дверь, обрушив поток всех своих мыслей за последние сутки. — Весьма невежливо убегать посреди разговора, не говоря уже о торжестве в честь дня рождения лучшей подруги, — начал он, примостившись рядом. — Во-первых, разговор был закончен, во-вторых, ты побежал вслед за мной.       Минутная пауза.       Масло стрельнуло по рукам, опаляя их жаром, и парень едва заметно поморщился. — Почему? — снова ощущение чужого взгляда на себе. — Что ты хочешь услышать? — Почему не веришь? — А почему должен? Почему ты это делаешь? С чего вдруг такие признания? Что-то мне подсказывает, что ты должен был не ко мне в двери ломиться. — Когда я хотел объяснить причины, ты заткнул мне рот. — Потому что твои слова были бы ложью, — Рей усмехнулся.       «Просто держи себя в руках, черт возьми» — повторял он себе каждую секунду. — Зачем мне лгать? — насмешка тронула чужие губы. — Какая мне с этого выгода? — Мне напомнить тебе, кто ты? — терпение утекало, как вода сквозь пальцы. — И кто же? — его взгляд потяжелел. — Думаешь, что знаешь меня лучше, чем я сам? Стал бы я делать все это просто ради забавы? Я не понимаю, что тебя пугает. Различия между нами? Сам факт того, что это я? — Эти перемены, Норман, — он с силой поставил стакан на столешницу. — По-твоему, я совсем тупой? Слепой? Глухой, может быть? Я был готов к чему угодно, но не к тебе. — Какие перемены? — Эмма, — только и смог выдавить он. — Ты и правда тупой, — он вплотную подошел к нему и легким движением руки выключил злосчастную плиту. — Вот уж не думал, что когда-нибудь скажу тебе что-то подобное. — Ты испытываешь мое терпение, — Рей прикрыл глаза и сжал рукоять сковороды. — Или ты — мое? — парировал он. — Почему ты убегаешь от меня, как от проклятия? — Потому что ты и есть мое гребанное проклятие, — в голосе прорезались стальные нотки. — Мы диаметрально противоположны друг другу, и наши жизни различаются так же кардинально, как небо и земля, и ко всему прочему, я не готов превращать свою жизнь в непрекращающийся кошмар и позволять тебе выкидывать всякие фокусы. Мне хватило вчерашнего представления на улице, так что я настоятельно рекомендую тебе не проделывать нечто подобное снова. — Моя жизнь уже напоминает кошмар, потому что я то и дело натыкаюсь на тебя, как на треклятую мебель в собственном доме по пьяни, и все же я бы пил снова и снова ради того, чтобы делать это. Почему бы тебе просто не отбросить все свои ложные убеждения на мой счет и просто делать то, что действительно хочется? — Вот уж не думал, что в тебе спит романтик, — его голос приобрел прежнее спокойствие и уверенность, а на губах появилась легкая усмешка. — Если бы я делал то, что захочется, я бы опустил тебя лицом в дерьмо, и я справедливо полагаю, что это было бы вполне заслуженно. — Какого же ты низкого обо мне мнения, Рэй, — запах чужого одеколона стал таким отчетливым, что захотелось сглотнуть. — Все дело в твоей неуверенности? — Все дело в тебе, и в том, как ты смотрел на нее, как если бы она была единственным Солнцем во всей чертовой Вселенной, на протяжении многих лет. Дело в том, что ты улыбался рядом с ней так, будто тебе вкололи под кожу дюжину наркотиков, и в том, насколько счастлив ты был, пока мог просто разговаривать с ней ни о чем. И я мог понять, почему ты выбрал ее — она делала тебя лучше, чем ты есть на самом деле, и в то же время понятия не имела о том, кто ты, и что скрываешь под этой маской дружелюбия. Не имеет значения, что я чувствую, как не имеет значения, как долго ты будешь смеяться над этим. Факт остается фактом — я к тебе не готов. Не готов к тебе настоящему. — Я уверен, что это ложь. Знаешь, почему ты? Я выбрал тебя, потому что с тобой мне не нужно претворяться кем-то другим, и потому что за всем твоим безразличием прячется точно такой же парень, как я сам. Я выбрал тебя, потому ты никогда не скрывал того, кто ты есть на самом деле, и был собой вопреки чужим наставлениям. — И это все? Тебе просто было нужно внутреннее удовлетворение? Для этого мог выбрать кого-нибудь другого. — Боюсь, ты огреешь меня сковородкой, если я выскажу остальные причины. — Точно подмечено, — Рей отошел на пару шагов, принимаясь за ужин. — Мы могли бы просто попробовать. — Ты вот-вот перейдешь черту, — его взгляд потемнел. — Уверен, что не пожалеешь об этом? Зачем терзать себя еще больше? — Я жалею, что дал тебе двадцать минут, — парень отставил в сторону свою порцию и накрыл крышкой приготовленную еду. — Слушать твою болтовню возможно лишь пять от силы. — Я не железный, Рей, — предупреждающе бросил он. — Нет? — наигранно удивился собеседник. — Ты ведь знаешь, что я не успокоюсь. — Я прекрасно помню о твоем бараньем упрямстве. Если ты не против, я хотел бы поужинать. Прости, тебе не предлагаю — время позднее, пора закругляться. — Сейчас восемь вечера, — он придвинулся ближе. — И у нас еще десять минут. — Я не готов еще десять минут слушать этот бред. — Ты мне нравишься.       Рей замер возле раковины, так и не дотянувшись до крана. Было впечатление, что на него вылили ведро ледяной воды. — Не смей, — он прикрыл глаза. — Ты… — Молчи. -… мне нравишься, — закончил Норман. — Ты издеваешься? — парень обернулся к собеседнику.       И тут же пожалел об этом.       Нельзя.       Черт возьми.       Блять.       Он уперся руками в чужую грудь, надеясь отстраниться хоть на один дюйм, но ходов к отступлению больше не было. Запах ментола и миндаля стал еще ощутимее. От одежды Нормана, на удивление, исходила уличная прохлада, и до безумного приятно было ощущать ее так близко — во время готовки духота окутала его и будто спрятала в надежный кокон.       Напряжение казалось таким осязаемым, что можно было бы схватить его пальцами и пропустить через невидимую мясорубку. Сердце, как загнанный в угол зверь, израненной птицей билось об решетки клетки из плоти и крови, вздымаясь куда-то вверх, как будто бы в вышине был секрет исцеления или кто-то, кто спрятал бы в свои теплые руки от бед и невзгод. И чувства клубком нитей опоясывали все утомленное тело, связывали руки и ноги, заплетаясь затейливым узором по кругу, сдавливали в своих тисках подобно хищнику, не давая сделать ни единого вздоха.       Он попытался вырваться из этой стальной хватки, вдохнуть кислорода, убежать от этого ощущения близости вопреки огромному желанию остаться и придвинуться ближе.       Чужие губы были податливыми, как патока, шершавыми, как наждачная бумага, и дополняющими его собственные подобно последнему кусочку пазла. Холодные пальцы оттягивали его волосы, заставляя толпы мурашек бегать по коже, в дыхании шептались призраки, а в голове билась лишь мысль о том, что в его жизни все снова идет наперекосяк.       И все из-за гребанного, мать его, Нормана.       Он не знал, чего хотелось сильнее — разложить его на столе или дать по лицу так сильно, чтобы голова слетела с его чертовых плеч. — Хочешь отказаться от этого? — выдохнув, прошептал он. — Уверен, что сможешь? — Я прикончу тебя, слышишь? Огрею тебя вот этой табуреткой, — процедил парень. — Я жду ответа на вопрос, — голубые глаза оставались такими же ясными, как если бы это кто-то другой устроил жесткий заход с поцелуями. — Я жду, когда ты уберешь от меня свои руки. — Боюсь, я не собираюсь этого делать. — Что с тобой не так? В чем, блять, твоя проблема? — Я даже не думал, что у тебя может быть так много эмоций. Вот это кладезь. — Я жду ответа на свой вопрос. — Так же, как жду я. — Я уверен. — Ни хрена ты не уверен, — он усмехнулся. — У тебя на лбу все написано. — У тебя тоже на лбу кое-что написано, — ядовито произнес Рей. — Там сказано, что ты сука. — Я ни капли не жалею о своем поступке, потому что более чем уверен, что ты хотел этого не меньше моего. Может, сделать это снова? Вдруг это поможет тебе определиться? — Сделай ты это хоть тысячу раз, это не изменит моего решения. — Ты боишься, Рей, — выдохнул он.       Какого хе… — К черту тебя, — он рассмеялся. — Поцелуй меня. — Чего? — Сделай это сам, и я, так уж и быть, избавлю тебя от своего присутствия. — Пару минут назад ты уверял меня, что не отступишься, а тут вдруг решил пустить все коту под хвост? — Я самоуверенный ублюдок, — тихо произнес он. — Ты сам однажды сказал мне это. — Собираешься взять меня на слабо? — А если и так? — Ты и впрямь самонадеян. — Ты же так уверен в себе. В чем проблема? Твоя уверенность против моей самонадеянности.       Рей недовольно посмотрел на парня и внутренне напрягся от желания двинуть ему по лицу, краешком сознания отмечая, что тот снова проявляет чудеса манипуляции. — Ни за что. — Что, боишься? — он спокойно спросил он. — Да ты гребанный мастер манипуляций. — Рискни. — Пошел к черту. — Чего тебе стоит? — он усмехнулся. — Или боишься, что после этого сдашь позиции? Ты сам сказал, что это ничего не изменит, так сделай мне одолжение.       Рей на секунду закрыл глаза и выдохнул, стараясь отделаться от неприятного покалывания на губах и вернуть себе ясность мысли. Эта игра между ними была такой по-детски неумелой, словно они только-только узнали, что такое стратегия, и что самое ироничное — он определенно проигрывал.       Нескончаемая битва между сердцем и разумом напоминала прививание новой привычки или смену образа жизни, от того как тяжело было переступить через себя и прийти к внутреннему консенсусу. И если начистоту, то он ненавидел это ощущение беспомощности и загнанности, словно ему перекрыли любые доступы к кислороду. Делать выбор всегда нелегко, потому что сделанного не воротишь: сгоревшая яичница не станет вкусным завтраком, а сигаретный дым не выпорхнет обратно из легких. Если бы только была хоть какая-то инструкция к этой жизни, ограждающая от совершения необдуманных поступков, от ужасных ошибок, преследующих до конца жизни, но вот беда — ее не было.       «Что же ты делаешь?» — думал он, испытывая это дурацкое влечение.       Опасная притягательность, появившаяся в Нормане с возрастом, хищный взгляд, заставляющий подчиняться, — эти вещи были так далеки от того человека, которого выбрало его глупое сердце. Или быть может, это всегда было в нем? Наравне с этой любознательностью и искренним желанием радоваться каждой мелочи? Вместе с этим звонким смехом и уверенностью в завтрашнем дне?       Его рука скользнула к чужой шее, и сам факт того, что ему позволено вот так прикасаться к телу напротив, сносил последние винтики в его черепушке, подрывал тормоза. Он позволил себе придвинуться ближе и утонуть в этом болоте с головой хотя бы на время, на чуточку. Судя по всему, Норман не собирался проявлять сдержанность и скромность, и через доли секунды между ними не осталось свободного пространства. Прикосновение чужой кожи к своей собственной заставляло порхать бабочек в животе, мысли путались лабиринтами, цеплялись ощущениями и смешивались в необъяснимую кашу, заставляя полностью отдаться инстинктам. И все вдруг показалось таким по-детски смешным, важным. Как маленькому ребенку было то слишком мало, то слишком много.       Взаимное признание слабости, помешательство, покушение, надругательство, но чувство вседозволенности было давно спрятано. Руки стали блуждать по коридорам чужого тела, уже не стуча в каждую дверь с просьбой подпустить ближе, сбивчивый шепот куда-то во впадину возле ключиц не пугал подобно монстрам под кроватью, а искренность в каждом прикосновении не оставляла сердце равнодушным. Оно разбилось хрустальной вазой об мраморный пол натиска чужих чувств, а осколки прошлись по молочной коже, так что все горы в причудливых изгибах позвоночника с грохотом пали, сдались военными городами. Не нужно было исцеления, только обещание — сохранность этой шершавости, солнечного света в тепле чужой кожи и осколков хрустальной вазы в тканях распахнутой настежь клетки.       Чужие пальцы, скользящие вверх по ребрам, словно нарочно задирающие ткань помятой домашней футболки. Его руки, спускающиеся ниже по спине к ямочкам, отчетливое желание, скручивающее тугим узлом в низу живота, — все это казалось злой вселенской шуткой, но такой, над которой хотелось бы смеяться снова и снова.       Вот бы минуты стали мучительной бесконечностью. — Чтоб я еще раз дал подобную клятву… — выдохнул он, мазнув губами по яремной вене. — Как же я тебя ненавижу, — парень зажмурился и одной рукой вцепился в столешницу, стараясь унять дрожь в теле. — В самом деле? — Ненавижу.       Чужие руки сдавили пальцы с такой силой, что хрустнули кости, плечи напряглись. — Дай мне минуту, и я уйду, — Норман стукнулся лбом об плечо Рея и закрыл глаза.       Рей стоял рядом с ним, стараясь запомнить это ощущение, отпечатать его в своей памяти, как таблицу умножения, но ничего не получалось, как бы сильно ему не хотелось. Когда тяжесть чужого тела вдруг исчезла, а на губах повис прощальный поцелуй, внутри что-то на секунду оборвалось.       Дверь тихо захлопнулась.       И квартира вновь опустилась в звенящую тишину.       Рей зажмурился и мысленно сосчитал до десяти.       Он ненавидел любовные романы, обходил стороной их за километр, отводил взгляд от обложек, будто боясь заразиться, и не успел опомниться, как сам оказался на их страницах. И так хотелось, чтобы на его коже касаниями выжигали слова.       На замену чернилам.       Рей подумал о том, что за пять секунд Норман мог бы дойти до лифта.       За десять — до лестницы.       За две минуты он бы вышел из дома.       Наверняка минут десять ждал бы такси.       И целый час ехал до дома.       А затем он подумал о том, что мог бы втолкнуть его в спальню за эти пять секунд.       За десять — стащить с него галстук.       За две минуты он бы затерялся в его руках.       Он подумал о том, что мог бы безостановочно целовать его десять минут, двадцать и даже сто двадцать, наплевав на все правила и приличия.       Сегодня или никогда? — Будь проклят тот день, когда я встретил тебя, — он оторвался от стола.       Рей стукнул по выключателю, погружая комнату в полумрак, пальцами провел по опухшим губам и в тысячный раз задал себе вопрос, когда он только успел вляпаться так сильно. Коридор встретил его зияющей пустотой, и в этот раз он молился о том, чтобы за дверью кто-нибудь был. Ручка дрогнула под его натиском, и дверь от легкого толчка распахнулась настежь.       И в этот раз первое, что он увидел, — ясные голубые глаза, похожие на летнее небо.       Самоуверенный ублюдок.       1:0. — Ни слова, — прошептал Рей, хватая Нормана за ворот треклятого пальто. — Больше ни слова.       Последние границы были стерты, запреты разорваны в клочья. Испытания больше не казались таковыми и виднелись подобно благословению. Мурашки блуждали по телу, словно отслеживая чужие прикосновения.       Иногда бывает такое, что сколько бы ты не касался другого, ты никогда не сможешь узнать его даже на пару мгновений, как книгу, которую ты взял в библиотеке, но так и не удосужился открыть.       Он прочитал его прежде, чем протянул руки.       Будто бы сам его написал.       Тяжелое дыхание в пустой гостиной и шорохи одежды казались непозволительно громкими, и хотелось только одного — чтобы это никогда не кончалось. Он мечтал о том, чтобы стрелки часов замерли на месте, и все вокруг застыло, как в немом кино. Они бы слепо шли в спальню, погруженную в полумрак, следовали по лабиринту из шрамов на чужом теле, чертили незатейливые узоры на горящей от холода коже, не задумываясь о делах и заботах.       Ледяные пальцы блуждали по его спине, пуская электричество куда-то к сердцу, скользили к бедрам, очерчивали тазобедренные кости и заставляли хватать ртом воздух. Сдавленный шепот эхом проходил сквозь все тело, и он бы продал душу Дьяволу, чтобы слышать его снова и снова.       Но Дьявол уже здесь.       Его губы он целовал, его ребра он пересчитывал подушечками пальцев. Отслеживал выступающие позвонки и ключицы. В его дыхании он растворялся подобно краскам акварели на палитре, его словам внимал подобно грешнику, стоящему на коленях перед священником. — Да будь я проклят, — голубые глаза лучились драгоценными камнями в полумраке комнаты и пронизывали все существо насквозь.       Он был первым июльским днем, голубым летним небом на рассвете, прохладой в разгар жары, и если бы только можно было раствориться в этом ледяном омуте.       Проникнуть ему под кожу и смешаться с кровью, чтобы стать с ним единым целым. — И стоило устраивать истерики? — Норман тихо рассмеялся. Он подумал, что это того стоило: затуманенный взгляд темных глаз, растрепанные волосы, румянец, опаливший щеки и шею, и приоткрытые губы. — Тебе всё шуточки, — усмехнулся парень. — Надеюсь, тебе завтра никуда не надо, — вкрадчивый шепот возле самого уха. — Я запру тебя здесь как минимум на неделю, — Рей перекатился на другую сторону и сел на чужие бедра, руками прочертил узоры на молочной коже. — Я бы остался даже на целую вечность, — Норман потянул его к себе за затылок. — Но твою болтовню можно терпеть только минут пять от силы. — Идиот, — звонкий смех прокатился по всем уголкам комнаты.       В этот раз он был дома.       Птицей порхал между заснеженных деревьев, крыльями рассекал ночной холодный воздух и снова думал лишь о том, чтобы это никогда не кончалось.       Думал о звездах на ночном небосводе, мерцающих светлячками за миллиарды лет от края его ладони, о металле на кончике своего языка и солоноватости чужой кожи.       Он был дома, в объятиях холода и легкой дремы, и мечтал о том, чтобы запах ментола отпечатался в его горле, застыл монументом в легких, став напоминанием об этой ночи.       И он никогда бы не сказал вслух об этом ни единого слова. — Светает, — прошелестел Норман, зарываясь пальцами в его волосы и оставляя смазанный поцелуй на скуле. — Сколько же мы вот так просидели? — Рей улыбнулся.       Хотелось смеяться. — Очень долго, — парень фыркнул.       Рей приподнялся на локте и посмотрел в окно затуманенным взглядом. Пасмурное небо прояснилось, а небо приобрело мягкие розоватые оттенки. Облака напоминали сахарную вату. — Чего смотришь? — усмехнулся он, заметив на себе пронизывающий взгляд голубых глаз.       Норман думал о том, как же все правильно, и как хорошо лежать в чужой постели, имея возможность отдать всего себя в надежные руки. Мысли его за долгое время не пытались пробиться в будущее и не терялись в прошлом, а жили в настоящем. Он снова почувствовал себя тем десятилетним ребенком, что радовался каждой мелочи и наслаждался любым моментом.       Рей казался ему далекой звездой, неприступной крепостью долгие годы, но причины его отстраненности понять было весьма трудно. И сейчас он был здесь: сидел на смятой постели, бесцеремонно закинув ноги на чужие, открытый, как книга.       Ему подумалось, что совсем скоро придется покинуть эту квартиру, выйти из дома и затеряться в делах и заботах.       Но в этот раз он знал точно, что где-то и кто-то ждет его, и сердце было спокойно: не было бушующих волн тревоги, омывающих его тело как каменистый берег, не было грубых скал в грудной клетке, мешающих вдыхать свежий воздух.       Он тоже был дома.       На дворе был не душный август, а теплый май.       А рядом — чужие губы и руки, способные заставить забыть обо всех делах. — Ни о чем, — улыбнулся он, теряясь в глубине чужих темных глаз.