Холод тишины

Данте ощущал каждый уголок своего агентства, и дело было вовсе не в обострённых чувствах полудемона - просто в “Devil May Cry” царила абсолютная тишина: всепоглощающая, давящая, настолько густая, что ощущалась она невольно, и со временем это становилось невыносимым. Это было личным адом Данте. Охотник прогонял её непорядочно громкой музыкой, но гул колонок всегда приносил лишь временное облегчение. Любые звуки, будь то его собственный вздох или надоедливый стук слепой мухи о стекло, бесследно тонули в тягучем затишье. Тёмной тенью оно выплывало из-под низкого диванчика у двери, сочилось туманом из ящиков потертой столешницы, роем пчёл стекало с потолка, и Данте тонул в этом мрачном безмолвии каждый раз, когда возвращался сюда. Когда здесь был только он и молчание. Данте уже встречал эту тишину, зыбкую и отвратительную, в те далекие годы, когда, будучи мальчишкой, ему пришлось целый месяц проваляться в кровати из-за дьявольской лихорадки. Тогда он ещё не знал, как часто тот день будет напоминать о себе. *** Данте помнил, как стоически безгласно Вергилий разменял отведенный ему срок возрастного недуга, хотя болезнь заставляла его терпеть кровавый кашель и жуткую горячку. Данте помнил спешные шаги родителей посреди ночи, когда их старший сын начинал задыхаться - после пары таких приступов они ещё долго дежурили около его кровати и стерегли хрупкий сон больного. Больше месяца Данте было совершенно некого доставать: его не подпускали к больному брату, а у Спарды не оставалось времени, чтобы поупражняться со вторым сыном в фехтовании. Ева, его добрая мать, все так же горячо целовала сына по утрам, но её ласка быстро утекала из рук Данте: теперь она отводила ему гораздо меньше времени, спеша к больному Вергилию или отдыхая после изнурительного ночного дежурства - и Данте не смел тревожить её в часы покоя. Они лишь завтракали вместе: все, кроме старшего сына, который был слишком слаб, чтобы спускаться в столовую, поэтому Ева приносила ему еду в постель. Разговоры за завтраком густо и часто велись о состоянии Вергилия, и Данте доставались лишь обрывки того времени, что родители могли позволить себе на разговоры. От этого внутри мальчика росло отвратительное чувство одиночества. Данте, недовольный рассерженный ребёнок, гулял в саду совершенно один, позволяя словам липкой злости срываться с губ и пропадать в кустах белых роз. В эти моменты он был готов расплакаться: в нем горела злоба, кипела обида, а на поверхности этого адского котла бурлила жадность. «Твоя месть слишком жестока, Верг. Ты и раньше всегда отбирал то, что мне нравилось, но теперь прикарманил даже маму с папой...» Родительская забота была тем одеялом, которое ни одному из близнецов никогда не удавалось полностью перетянуть на себя: Спарда и Ева одинаково сильно любили и опекали своих детей. Так было всегда. До этого момента. По мере выздоровления Вергилия подходила очередь Данте. Он строил планы мести, думая о том, что заболев, станет главным объектом внимания родителей. На миловидное личико наползала хищная ухмылка при мысли о том, что целый месяц его старший брат не услышит вечерних историй отца о сражениях в Аду, Ева не будет учить его языкам и растолковывать витиеватые сюжеты шедевров лирики, а все грядущие завтраки, обеды и ужины станут холодными и сухими без тёплой семейной компании. Фантазии Данте, искрящие извращённой радостью, омрачались лишь мыслями о продолжительных муках болезни, но он смело отмахивался от них, считая, что выдержит все не хуже Вергилия. Чётко распланировав путь жестокого отмщения, беловолосый мальчишка принялся фехтовать с вымышленной копией своего близнеца. Выиграв, он победоносно закинул деревянный меч на плечо и устало плюхнулся на скамью белоснежной веранды. *** Когда это случилось, Данте с Вергилием занимались фехтованием на лужайке перед домом, за рядом натянутых проволок, с которых рвались улететь вместе с ветром огромные белые простыни. Старший из братьев еле успел убрать бутафорский меч и поймать младшего свободной рукой, прежде чем тот потерял сознание. Грудь Данте резко и часто вздымалась, а сам он весь горел. Вергилий не стал предаваться панике, узнав симптомы знакомой болезни - пришло её время *** Тогда Данте впервые встретил эту тишину: зыбкую, отвратительную. Любые звуки, будь то его собственный вздох или надоедливый стук тупой мухи о стекло, бесследно тонули в тягучем затишье. Тёмной тенью оно выплывало из-под аккуратной софы у двери, сочилось туманом из ящиков тумбы около кровати, роем пчёл стекало с потолка, и Данте тонул в этом мрачном безмолвии каждый раз, когда вслед за Евой закрывалась дверь детской. Все планы Данте о сладкой мести разбились о срочные дела, появившиеся у его отца: он уехал, оставив его, своего сына, ужасно больного и ужасно одинокого. Это непримиримое чувство кормилось скверными мыслями младшего сына Спарды, ведь с наступлением болезни он ощущал себя ещё более покинутым, чем раньше: почти не видел матери, ведь ему удавалось вынырнуть из бреда лишь на миг, прежде чем его сознание вновь уходило во тьму. Данте изо всех сил пытался не спать. Он отчаянно цеплялся за скользкий берег глубокого озера, но всякий раз его пальцы предательски соскальзывали, и разум тонул, все глубже погружаясь в густое беспамятство. Отец не вернулся ни через неделю, ни через две. Двойная нагрузка плачевно сказывалась на Еве: её ясные глаза цвета летних лугов теперь оттеняли серые круги. Но это, пожалуй, было единственным, что могло выдать степень её усталости: она никогда не позволяла себе выглядеть плохо, стоически безмолвно перенося сложности, с которыми ей приходилось сталкиваться. Ева успокаивала сына улыбкой, мерным убаюкивающим пением. Ева была ангелом, тёплым светом во мраке комнаты, но тем холоднее становилось Данте, когда она была вынуждена отлучаться, оставляя его одного. Оставляя его, своего сына, ужасно больного и ужасно одинокого. Однажды утром мать не пришла. Данте был готов вскочить с кровати и спуститься в столовую, чтобы разбить своё сердце о картину, которую он выдумал себе сам. Он мысленно смотрел на то, как Ева степенно делит тёплый завтрак со старшим сыном, совершенно забыв о Данте. Но мальчик был слишком болен, у него с трудом находились силы даже для поднятия рук, поэтому он лишь беззвучно плакал: покинуто, обиженно, одиноко. — Глупо, Данте, — послышался до отвращения знакомый голос. Младший сын Спарды даже не услышал, как Вергилий вошёл в его комнату - тем заметнее заплескалась злоба в его утомлённых голубых глазах, когда он смерил близнеца суровым взглядом. Однако, Вергилию смотреть на лицо брата, в точности отражавшее его собственное, только пунцово алое, залитое соплями и слезами, совершенно нелепое, было смешно и немного противно, поэтому он усмехнулся. — Явился - не запылился, — хриплым голосом злобно проворчал Данте, зарываясь лицом в тёплое одеяло. — Да, в отличие от некоторых, — Вергилий усмехнулся, но это прозвучало как недовольное фырканье. — Меня не пускали к тебе! — Данте так разразился детским негодованием, что даже приподнялся на локтях. — Я надеялся, что однажды ты додумаешься хотя бы запустить мне в комнату летучее письмо. Я что, зря показывал тебе как делать самолётики? — Прежде чем младший брат успел что-либо возразить, Вергилий сел на край кровати и коснулся горячего лба тыльной стороной ладони, недовольно покачав головой, — Мама ещё не проснулась, — осведомил близнеца Вергилий, — я задвинул в её комнате шторы, чтобы она смогла отдохнуть подольше. Лицо Данте начало искажаться в рассерженном непонимании: Вергилий нарочно отдаляет маму от брата, когда она ему так нужна? — Верг... — Данте уже скрипел зубами, но старший брат остановил его жестом поднятой руки. Он коварно улыбался, довольный тем, что ему удавалось так легко выводить Данте из себя. — ...поэтому пока что я позабочусь о тебе вместо неё, — когда Вергилий договорил, Данте лишь захлопал широко открытыми глазами, покрасневшими от слез. Позже он собрался и хмыкнул, в насмешке вскинув одну бровь: — Хочешь сказать, что ты будешь моей мамочкой? — Нет, скорее отцом, который отвесит тебе пару пинков, если будешь плохо себя вести, — его губы вытянулись в самодовольной ухмылке. В пухлой нижней губе брата, в его наполовину прикрытых спокойных глазах, которые редко задевала мимика лица, Данте увидел родные черты и заулыбался, вытирая мокрые щеки. — Так как мама проспала, я ещё не ел, — констатировал Вергилий, встав с кровати, и удалился за дверь. Данте поник, предвкушая очередной одинокий завтрак, но спустя секунду Вергилий вернулся, ввозя в комнату сервировочный стол, на котором покоились две порции яичницы с поджаренными тостами и беконом. Вергилий помог Данте усесться, подперев его ослабшую спину подушками и, предварительно напоив нужным лекарством, подал завтрак. — Ты чего снова ревёшь? — Протянул Вергилий с ноткой укора, однако, Данте знал, что так в голосе брата искажалась забота. Младший сын Спарды ничего не ответил, уминая свой завтрак: такой тёплый и вкусный. Вергилию смотреть на лицо брата, в точности отражавшее его собственное, только бесстыже довольное, залитое соплями и слезами, совершенно нелепое, было смешно и приятно, поэтому он усмехнулся. *** — Почему меня к тебе раньше не пускали, а сейчас мама позволила, чтобы ты подменял её? — Промямлил Данте, озадаченно прикладывая палец к губам. Вергилий оторвался от книги. — Потому что я уже переболел. Родители боялись, как бы контакт со мной не спровоцировал у тебя лихорадку. Представь, как бы они мучились с двумя ужасно больными сыновьями? — Договорив, Вергилий принялся искать строчку, на которой остановился, пока Данте понимающе покачал головой. — Вердж...— старший из близнецов поднял на Данте уже более раздражённый взгляд, но младший продолжил — ...почему ты сидишь здесь со мной? — Хочешь поспать? — Вергилий прикрыл книгу и уже потянулся к масляной лампе на столешнице, чтобы потушить её, но Данте остановил его взмахами рук. — Ты ведь уйдёшь? — Неуверенно спросил Данте, всем видом показывая, что не хочет этого. — Чего ты хочешь, Данте? Хватит этих глупостей, — Вергилий сложил пальцы домиком, а локти упёр в подлокотники деревянного стула. Данте хотел, чтобы брат признался, по каким причинам так заботился о нём. Ему, чтобы просто помогать матери, было достаточно всего лишь носить еду и лекарства, но Вергилий ни на шаг не отходил от близнеца, словно прочитал его, как открытую книгу, словно просьба побыть рядом была написана у Данте на лбу. Тишина всегда была подругой Вергилия: он не боялся её, не прогонял, лишь наслаждался спокойствием, которое она дарила, погружался в чтение или глубоко о чём-то задумывался. Это было личным Раем Вергилия. Однако старшему сыну Спарды уже на протяжении двух недель приходилось поступаться своим маленьким блаженством, чтобы его брату было с кем поболтать, и Данте не привык видеть такие жертвы со стороны близнеца. В обычный день он бы сбежал от надоедливого брата в рощу, опоясывающую родную усадьбу, и затаился бы в кроне удобного дерева, чтобы отдаться чтению и тишине, но теперь Вергилий по собственной воле сидел здесь, рядом с Данте, готовый слушать его. — Чего ты хочешь, Данте? — Переспросил Вергилий, нарушив затянувшееся молчание. — Поцелуй за меня маму, хорошо? Спокойной ночи, Вердж, — Данте выдавил из себя улыбку и развернулся спиной к брату. Лампа погасла, и Данте услышал скрип двери, когда Вергилий покинул комнату. В груди мальчика всё вмиг покрылось ледяной коркой, и он слегка задрожал, словно вокруг и впрямь похолодало. Мрачная тишина вновь протягивала к нему свои когтистые лапы, и Данте сжался в комок точно напуганный зверёк. Но секундой позже тишину прорезал скрип пружин его кровати, и Данте почувствовал, как под чьей-то тяжестью промялась перина. — Мама тоже передала тебе поцелуй. Но его, пожалуй, заберёшь у неё сам, когда тебе станет лучше. Ложись уже, — Вергилий умастился с краю, занимая ничтожно мало места на почивальне брата. — Ты свалишься во сне, давай сюда, — Данте отодвинулся и, когда Вергилий улёгся поудобнее, младший накинул на его плечи часть своего одеяла. — Я люблю тебя, Верг, — Данте счастливо заулыбался, прислонившись лбом к ключичной впадине брата. Его близнец лишь усмехнулся, но теперь это не было похоже на недовольное фырканье. Тишина отступала, повинуясь тому звуку, который поглотить не могла - ровное биение двух сердец, уловимое лишь в непосредственной близости к ним. Этот мерный стук показался Данте до ужаса знакомым - позже он вспомнит: звук биения сердца его брата был первым, что он услышал, а тепло его близости было первым, что он почувствовал. Близнецы всегда были неотъемлемой частью друг друга. Откуда им, счастливым восьмилетним мальчишкам, было знать, что однажды они навсегда утратят эту связь? *** В агентстве “Devil May Cry” царила абсолютная тишина: всепоглощающая, давящая, густая. Любые звуки, будь то томный вздох Данте или надоедливый стук тупой мухи о стекло, бесследно тонули в тягучем затишье. Тенью она выплывала из-под низкого диванчика у двери, сочилась туманом из ящиков потертой столешницы, роем пчёл стекала с потолка, и Данте бесследно исчезал в этом мрачном безмолвии, ведь здесь всегда был только он и тишина.