Лешак

Это всегда было больно. Трудно объяснить человеку. Наверное, как одним движением вырвать половину волос. Связь с телом исчезает. Превращаешься в свет, в призрак, в ничто. А потом тебя уносит, как будто порывом ветра. Ты кричишь, цепляешься невидимыми скрюченными пальцами, но им, всем им плевать на твои страдания. Ты падаешь в чуждый тебе мир, и, если бы не Мать-Земля, принимающая тебя, ты бы, наверное, умер на месте. Может быть, это похоже на роды с точки зрения младенца. Это родители радуются приходу в мир дитя, а у кричащего от боли и ужаса комка плоти никто мнения не спрашивает. Бор застонал, подёргиваясь на земле. Ему всё же удалось собрать некое подобие полупрозрачного тела со светящимися злобой и усталостью янтарными глазами. — Будь ты проклята. Ведьма, — прошептал он сквозь сжатые от холода и боли зубы. Со стороны Москвы-реки, безмятежно и лениво несущей свои воды по ту сторону лесопарка и проезжей части, потянуло холодком. Вздохнули и зашептались деревья. — Это кто тут сыпет проклятьями? — строго поинтересовался вкрадчивый голос. Бор вскинулся. Он принюхался, читая силу. Это был не домовой. Домовых в своём доме он чуял. Их было мало, и они ничем ему не помогали. Наоборот, его войну с жильцами осуждали и по-всякому его за неё корили. — Покажись! Бору было очень страшно. Силодар остался в квартире, в бою придётся рассчитывать только на себя. В ответ раздался тихий смех. Но он показался. С виду это был высокий мужчина. Крепкий, прокачанный. С курчавыми волосами и какими-то хищными серо-голубыми глазами. В волосах у него виднелись небольшие рожки, а по телу вились плети каких-то растений. Прямо по голой коже, ничего не скрывая. — Домово-о-ой! — протянул он и улыбнулся. — Эк тебя занесло! — Леший! — Бор откровенно вытаращил глаза. Он думал, все другие вымерли. Не люди. Сейчас он должен попросить мира, кажется. В доме, где он родился, его учили говорить с другими. — Прости, что беспокою тебя. Меня… мне причинили вред. Нужно немного времени. Я побуду в этом парке у дома. Потом вернусь. Это со мной часто случается. — В моём парке? Побудешь? — улыбка стала ещё шире. — А чем ты за это заплатишь? Ведь поделом тебя выкинули, а значит, и ответ тебе держать. Бор распрямился, у него закружилась голова, и на секунду он прикрыл глаза. — А не наглый ли ты? Для хранителя трёх берёз и двух карагачей, лесовик? Мы не в тайге, чтоб я тебе дань за проход платил. Жадный сильно? Так я до подъезда доползу. Асфальт уж точно не твоя вотчина. Пусть лучше меня женщины с колясками ногами топчут, чем я тут унижаться буду. — Ну, попробуй. А берёзы да кусты за спиной у домового уже сдвинулись, сплетаясь ветвями и насмешливо поскрипывая. — Деревьев хоть мало, да все мои. А тебя от дома надолгонько отлучили. — Мухоловка проклятая, — зло прошептал Бор и повернулся к лесовику, выставив вперёд кулаки. — Я не заплачу. Ничем. Понятно?! — А не заплатишь, так силой возьму. Эва! А ты на себя-то глянь. Гол как сокол, а ещё задирается, — леший медленно, как зверь, обходил незваного гостя. — А я всегда задираюсь, поэтому и гонят взашей, — ухмыльнулся Бор и как бы бросился на Лешего. Но за секунду до столкновения обратился в свет и попытался проскочить меж ветвей. Последний шанс. Он затратил все силы на этот переход. Теперь два выхода. Или уйдёт, но будет мучиться от боли без земли. Либо его словят, посадят в шкатулку и будут кормиться его силушкой всё отмеченное время. Либо вернут в тело и заставят заплатить. Но чтобы его вернуть, леший должен быть очень, очень силен. В городе таких давно нет. Леший рассмеялся и бросился его ловить. Нелегко ему то далось, но всё же не дал он домовому сбежать. По кустам да деревьям долго гонял, пока не словил всё-таки. — Али дурак ты и не знаешь, что тут за земля? — поинтересовался леший. — Много она силы даёт, ежели знаешь, как просить. Бор взвыл, извиваясь в его руках. — Я долго просил. От мольбы охрип. Все слёзы выплакал. А теперь только проклинать буду! Никаких мне богов не надо, ни старых, ни новых! Я веками один! Ненавижу! И живых, и мёртвых, и Молодых, и Древних! Всех вас, твари, ненавижу! — Глупый, — вздохнул леший. — Обиделся на того, незнамо кого, а теперь тебе все виноваты. Не рвись уж, я ласковым буду. И с теми словами уложил домового на траву мягкую, тут же сам сверху лёг. Сверкали его глаза зеленью. Бор жалобно вскрикнул, когда лесовик поцеловал его шею и стал везде мять своими огромными ручищами. Ноги сами собой бесстыдно раздвинулись. — Я… правда не могу. У меня не было домовицы. Никогда. Ты же знаешь, по законам домовых… Это срамота! Позор! Прекрати, прошу. — Да ты ж сказал, что плевать тебе на законы, — леший потрепал его по волосам и пристроился. — А и не страшно оно, как говорят. Бор вцепился пальцами в его плечи. Токи силы. Идут из его тела. Из земли. Он должен вернуться и забрать силодар. — Хорошо, лесовик. Я плачу тебе. — Принимаю плату твою. Жадно, но ласково целовал его леший, гладил везде, слова шептал всякие. Несколько минут Бор просто лежал, смотря вверх — на звёзды, на листву деревьев. Чувствуя, как срамное наслаждение принадлежности заполняет всё его измученное нутро. Он поднял ноги, обвивая талию лешего и приподнимая бёдра. Он хотел это закончить и хотел, чтобы это не кончалось. Сила текла и текла сквозь него, легко и свободно. Без всякого силодара. И взял его леший. Не соврал, ласков был, хоть и велик местами. Пальцами волосы лохматые перебирал, в глаза заглядывал, брал настойчиво. — А и соври, что не любо! — Глупое. Старое. Как мир. Мы для них. Ничто, — пролепетал Бор под горячими, наполняющими всё нутро толчками. Он понимал, что это в первый и последний раз. Теперь, если он когда и встретит домовицу, она и не взглянет на него. После такого позора. Но ему уже было всё равно. Леший в ответ усмехнулся и выгнулся всем телом, напрягся, словно натянутый лук. И расслабился, покрывая лицо домового лёгкими поцелуями. Жар зародился в животе. Он рос. Крошечное солнышко внутри. Отделимое от него. Бор выгнулся и закричал, когда оно отделилось от его живота. Вспыхнуло звездой и растворилось в ночи. Вот так просто. Если бы это было дитя домовицы, оно бы росло как положено, как у людей. Но Бор просто исторг его, и свет отправился искать новый дом. Без него. Бросив его, едва родившись. Бор свернулся на листьях в клубок, сглатывая слёзы. — Я заплатил, лешак. Отпускай. — Дак куда ж ты пойдёшь? — леший выпрямился и ему подняться помог. — У меня погости. А там и к себе вернёшься. Смотрел он на домового не зло совсем, сочувственно. Лишь с лёгкой пылинкой довольства на дне глаз. — Да, — сказал Бор, вздыхая. Он был полностью выжат. Он прижался к своему мучителю и супругу, позволяя оплести свое тело ветвями, растворяясь в них золотой дымкой.