Я дождусь

Я полюбил мыть посуду с того дня, как мы стали жить вместе. Стоило только встать к мойке, как Джей осторожно подкрадывался, а потом резко хватал меня в охапку и громко говорил какую-нибудь ерунду. Иногда я на самом деле пугался, визжа и шарахаясь, иногда, разозлившись, гонял его по квартире, размахивая полотенцем и обещая все кары небесные. Но чаще ждал, настроившись и пряча улыбку за длинной, мелированной чёлкой. Ждал, чтобы после прижаться спиной к широкой груди и, наслаждаясь любимым запахом и милыми глупостями, нашептываемыми в ухо, намывать бесконечно несчастные две тарелки, оставшиеся от разогревания покупной готовой еды. Именно поэтому в нашей квартире так и не появилась посудомоечная машина. У нас с Джеем их много, таких маленьких «обрядов», которые мы регулярно и старательно исполняем во имя страсти и новизны отношений. Как, например, новый фильм в пятницу вечером за едой из нового ресторанчика. Фильм выбирает одержавший победу в очередной азартной игре в четверг, а ресторан — позорно в эту игру продувший. Или обязательный уикенд на новом месте в последней декаде месяца, культурную программу и компанию в котором определяет стечение обстоятельств. Однажды мы проехали шестьдесят километров, только чтобы на веранде, спрятавшись от дождя, двое суток играть в преферанс со случайными соседями, как и мы, запертыми в том отеле непогодой. За все семь лет, прошедших со дня свадьбы, лишь однажды пришлось пропустить эту поездку: я лежал в больнице. И то Джей, не знаю как, договорился с доктором и два дня провёл со мной в палате на соседней койке, давясь пресной больничной едой. После мы решили, что уикенд прошёл в полном соответствии с нашими правилами: новое место и абсолютное доверие судьбе. Каждый день я просыпаюсь со словами благодарности господу за то, что он подарил мне Джея. И то, что мы сейчас так далеко друг от друга, ничего не меняет в наших чувствах. Я безумно скучаю, но наше раздельное существование – временно. А пока оно длится, мы скрупулёзно выполняем свои «обряды», согласовывая их друг с другом, чтобы они не потеряли своего волшебного действия и связь между нами не ослабла. В его отсутствие я мою посуду, надев большие круглые наушники, не пропускающие никаких звуков извне, и слушаю записи, сделанные мужем. Для меня. Работа Джея всегда была связана с командировками, и даже когда мы только начали встречаться, он пару раз в месяц уезжал из города на несколько дней. Мы оба не любим, и никогда не любили, телефонные разговоры и письма. Поэтому первым нашим «обрядом» стали ежедневно присылаемые им в эти дни файлы с записями, надиктованными за прошедшие сутки. Все они, начиная с самого первого, бережно хранятся мной на отдельном жёстком диске. Сейчас, закрыв глаза, я вновь растворяюсь в его голосе и физически чувствую, как он обнимает меня и прижимается губами к шее. «Знаешь, здесь льёт такой ливень, льёт третий день, не переставая. Из отеля просто невозможно выйти, совсем как тогда на Шамплейне. Помнишь, мы тогда ещё два дня резались в преферанс с теми парнями из Нью-Йорка, с которыми ты пытался после поддерживать отношения, да не вышло? Вот именно такой дождь у меня за окном. И в офис, и из офиса, езжу только на такси. Для меня сняли шикарный номер в гостинице под самой крышей, с собственной крытой террасой. И сейчас я пью на ней горячий грог, наблюдая умопомрачительную грозу, и думаю о том, как я буду любить тебя, когда вернусь. Я так соскучился! Ты должен будешь всё мне рассказать: кого ты спас за эти дни на работе; что опять отчудила твоя невозможная сестра; какие фильмы ты без меня смотрел; на какие выставки ходил; какую музыку слушал. Посмотрел те клипы, что я тебе переслал? И про них я тоже спрошу. А после отключу телефоны, возьму тебя на руки и отправлю к чертям собачьим весь остальной мир до самого утра. Я люблю тебя, Стэн. И знаю, буду любить до самого последнего вздоха. И даже за ним, я уверен, не перестану любить тебя. И когда я вернусь, в первую ночь дома, я буду безостановочно шептать тебе в губы: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, Стэн…» — Я люблю тебя, Джей, — шепчу я, убирая на место тарелку, стаскивая наушники и ощущая, как исчезает ощущение чужого тепла. — Я люблю тебя… Заверещал оставленный на столе телефон. Пора собираться на свидание.

***

Я размешиваю в апельсиновом соке лёд, почти не прислушиваясь к болтовне мужчины напротив. К этим встречам, периодически устраиваемым сестрой, я отношусь философски, как к одному из условий моей спокойной жизни. Я давно оставил надежду что-то ей объяснить, и мне проще поулыбаться полчаса, чем доказывать, что я не псих, и что у меня и так всё хорошо. Тем более, что иногда она приводит действительно интересных мне людей, с которыми я не прочь завести приятельские или взаимовыгодные отношения. Этот, правда, не из их числа. Все отпущенные ему двадцать пять минут он вещает о том, каким бы хотел видеть своего парня, про футбол и про ветеринарную клинику, в которой работает. Синди, знающая меня как облупленного и без труда расшифровавшая мою вежливую пустую улыбку, наконец скомканно прощается с гостем и отправляет его восвояси. Я облегченно выдыхаю. — Когда тебе надоест уже? — Вопрос риторический и ответа не требующий. — Никогда. Я хочу тебе счастья и никогда не оставлю попыток вправить тебе мозги. Я пожимаю плечами. Синди, хмурясь, потирает запястье, а затем улыбается и поднимает руку, подзывая официанта. — Однажды я попаду в десятку, вот увидишь, и ты очнёшься от своего бредового сна. — Твое право, сестрёнка, — возвращаю улыбку обратно. Нет смысла мешать Синди успокаивать таким способом свою совесть, которая не позволяет ей просто взять и оставить меня в покое.

***

На кладбище поют птицы. Ветра почти нет, и в воздухе удушающе пахнет цветами. Мы, уже закончив, сидим на скамейке, рассматривая только что высаженные нежно-голубые незабудки. Мне спокойно, и я, расслабившись и слушая птичий щебет, думаю, куда поехать завтра в наш обязательный уикенд. — Я не понимаю тебя, — Синди переплела свои пальцы с моими. — Принимаю, но не понимаю. Прошло два года, Стэн. Боль должна была уже утихнуть. Жизнь не остановилась со смертью Джея. Тебе нужно начать строить новые отношения, снова влюбиться, а не делать вид, что ты всё ещё женат, и твой муж просто уехал в длительную командировку. Я крепко сжимаю её тонкие пальчики и мысленно прошу у бога терпения. Снова. В сто двадцать пятый раз. — Синди, вот ты ведь верующая. Венчаная, ходишь в церковь, соблюдаешь посты. — При чём здесь это? — При том, что ты нелогична. Разве церковный обряд связал тебя только с телом Ричарда? Или ты любишь в нём только это самое тело, которое, безусловно, шикарно, но дело ведь не в нём? Если ты правда веришь в бога и в то, что со смертью жизнь не заканчивается, а тело мы просто снимаем, как старую изношенную рубашку, как ты можешь толкать меня на измену? Он не умер, понимаешь? Не сгнил в земле, не рассеялся в космосе. Мой Джей просто в другом месте, и я знаю, что он ждёт меня там. Да, мне проще всем говорить, что мой муж в командировке, тем более, что для меня оно так и есть. Я, конечно, до смерти скучаю. И руки с игрушками, даже под любимый голос, живого тела заменить не могут. Но я потерплю. Выдержу. Тем более, что мы видимся через ночь. Он снится мне, и мы говорим, целуемся, делимся планами. Жаль только, что в этих снах, почему-то, нельзя зайти дальше поцелуев. — Стэн… — Синди напрягается. — Может, ты всё же сходишь к психиатру? — Зачем? — мне почти смешно видеть её растерянность. — Потому что сны — это просто сны: игры твоего подсознания, и ничего больше. Нельзя относиться к ним так серьёзно. — Почему ты так в этом уверена? Потому, что так говорит наука? Наши учёные ведь никогда не ошибаются, и никогда не меняют принятую раньше официальную точку зрения под грузом новой информации, правда? — Но… — Синди! Я притягиваю её к себе, и она со вздохом опускает голову мне на плечо. Любимая моя младшая сестрёнка, так сильно переживающая за своего старшего брата. — Послушай, меня, ну хоть раз. У меня. Всё. Хорошо. Бог не посылает нам испытаний не по нашим силам. Я не знаю, почему он, дав мне лучшего в мире мужчину, решил проверить нас жизнью порознь. Я не знаю, фантазия ли мои сны, или Джей на самом деле ночами приходит ко мне, но я до сих пор физически ощущаю свою связь с ним. Не только в душе, а и физически, понимаешь? Я живу нормальной жизнью: работаю, пишу докторскую, общаюсь с друзьями, балую твоих мальчишек, путешествую. У меня. Всё. Хорошо. Перестань уже переживать и пытаться знакомить меня с потенциальными претендентами на мою руку и сердце — и то, и другое занято. — Всё это кажется бредом. — вздыхает Синди. — Я принимаю, но не понимаю. Не могу поверить в то, что ты серьёзно, а не врёшь самому себе, пытаясь убежать от боли и пустоты внутри. — Значит, на самом деле ты не веришь. Делаешь вид, а сама уверена, что мы умираем вместе с телом, и потому нет смысла хранить верность умершим. — Ну не десятилетия же! — Пусть и десятилетия. Синди молчит, раздумывая над моими словами. Несколько минут мы сидим в тишине. — Прошло только два года. Просто ещё слишком рано, — она встаёт, тряхнув головой, и тянет меня за собой. — Пора, мы обещали заехать к маме. — Иди, я сейчас, дай мне минутку. Проводив взглядом хрупкую фигурку в белом шифоновом платье, я наклоняюсь к отшлифованной гранитной плите. — Безнадёжно, правда? Не сердись на мою сестрёнку, она ещё просто не понимает. И слишком любит меня. Я, кстати, решил тебя послушаться, и поехать завтра в Гранд-каньон. Ты обещал присниться мне ночью в отеле, не забудь, ладно? До встречи, Джей. И коснувшись рукой фотографии, ясно услышал в поднявшемся ветре: «До встречи…». Это, конечно, просто моё воображение, как и обнимающие меня на кухне руки. Но наша связь, потребность друг в друге, такая же, как в воздухе и еде, вспыхнувшая при первом физическом контакте — рука к руке, глаза в глаза ещё семь лет назад, — не растворилась и никуда не исчезла. Она лишь крепнет. И однажды, я знаю, она приведёт меня к Джею. Просто нужно подождать. И я жду.