«Freedom» For Sale

***

Дерек никогда не верил во всю эту чушь, связанную с родственными душами. Да, о них говорили. Да, о них писали. Да, он их видел. И все же не верил. Как дети, разочаровавшиеся в чуде, не верят в фей или в то, что подарки на Рождество приносит Санта, так Дерек не верил в то, что для счастливой жизни не нужно ничего, кроме соулмейта. Да, Дерек считал, что люди могут любить. Считал, что любовь живет год, а потом становится привычкой. Перерастает в уважение. Любовь — это труд, она может возникнуть по щелчку невидимых пальцев, но сохранить ее не так просто. Одного лишь веления сердца слишком мало. От пафосных рассуждений о предназначении и судьбе уже сводило скулы. Но спорить было бесполезно. Люди умели лишь соглашаться. Друг с другом, с миром, с богом и пресловутой судьбой. Они вечно болтали о том, кто и как находит свою половину. Но о тех, кто теряет ее, предпочитали молчать. Говорят, подростки все проживают острее. Им достаточно блеклой искры, чтобы разгорелось всепожирающее пламя. Без спасительной скорлупы возраста-опыта они словно один сплошной оголенный нерв. Словно вентиляция с вырванным фильтром — высокая пропускная способность и никаких тормозов. Психологи и душеведы на один лад твердили, что он закрылся, спрятал себя от родной души. Что выбрал не ту. Ошибся. Но он верил, что Пейдж была единственная. Пейдж была «та». Она возвращалась к нему в полусне-полуяви, бледная и уставшая от бесконечной боли. Там, в палате, в реальности, он не смог коснуться ее в последний раз, не сумел попрощаться, но здесь, в своих снах, крепко держал медленно холодеющее запястье и считал истончавшуюся нить пульса. Она никогда и ни в чем его не винила. Даже когда он твердил: «Я хочу, чтобы ты жила». Даже когда говорил: «Я хочу умереть с тобой». Все было решено уже тогда. И если он не мог носить ее имя, то не собирался носить имен вовсе. Связь окончательно формируется в день совершеннолетия. Когда человеку исполняется восемнадцать, мироздание пишет на его теле судьбу, обжигает болью и выводит чужое имя. И где-то, неважно, за сотню или тысячу миль, кто-то делит с тобой это чувство. Но кожа Дерека осталась девственно чистой. Для кого-то это стало бы трагедией, но Дерек вздохнул с облегчением. Кто-то назвал бы это патологией, но Дерек предпочитал слово «свобода». Ее — или ничей. Это казалось правильным. Он набил «Свободу» под ключицей в ту же ночь — витые буквы тесно переплетались, льнули друг к другу, рассыпаясь птицами. Свобода от оков, от судьбы, от клетки. От ненужного ему предназначения. Мать смотрела с неодобрением, сожалением, но Лора его поняла. Она встретила свою половину через пару лет. Как и многие из его однокашников. А затем — сокурсников. Дерек говорил какие-то незатейливые слова, чего-то желал, наверное, счастья. Но сам предпочел оставаться один. Случайные связи, случайные женщины — он не утруждал свою память их лицами. Секс на одну ночь, и не больше. Его кожа оставалась чиста. Такое бывало. Один случай на миллион, а может — на сто миллионов. Дерек знал это. Но он давно не ждал от мира идеальности. А, наверное, хоть в чем-то — стоило. Дерек не помнил, какой это был день. Кажется, воскресенье. Кажется, утром он, как всегда, выпил безвкусный крепкий кофе, наверное — что-то съел. Он не помнил, о чем думал в то утро, не помнил, чем пах воздух и пели ли птицы. Все, что осталось в памяти, — проливной дождь и холод. Весь мир будто стал нечетким, черно-белым, как в старых фильмах. Размытым, словно потекшая по бумаге тушь. А затем в него ворвалось ярко-алое пятно. Дерек точно слышал визг шин, а затем отчаянный, какой-то истеричный сигнальный гудок. Он четко помнил, что было после: как схватил острый локоть и дернул на себя, как они вдвоем с незнакомцем упали на тротуар, облитый придорожной грязью. В спину смазано ударил поток отборной брани, но Дерек едва его слышал. — Жить надоело?! Собственный голос вибрировал, почти срываясь на рык. Дерек помнил, что с силой встряхнул узкие плечи, едва подавляя порыв ударить. Он привык сдерживаться, привык сохранять самообладание и подавлять эмоции, но сейчас внутри будто рухнула плотина. Злость обжигала вены, разъедала стенки сосудов адреналином. Он не сразу осознал, что дрожит. — Что, если надоело? Вот этот миг врезался в память отчетливо. Дерек помнил до мелочей и бледное лицо, и обветренные приоткрытые губы. Капюшон толстовки откинулся назад, расползаясь под затылком грязно-алым пятном, окрашивая лужи в такой же грязный, неестественный цвет. Он помнил, как судорожно дернулся кадык и сбитые руки, как падали капли с насквозь промокших волос. Но острее всего был затуманенный взгляд. Неземной, глубокий, уставший, больной. Яркий, как мелькнувший сквозь тучи солнечный луч, проникший, казалось, напрямую в сердце. Дерек его все-таки ударил. Наплевал на растекшееся внутри лихорадочное тепло и ударил. Он ведь врач. Его работа — спасать вот таких идиотов. Сколько он их повидал? Клинические кретины, решившие вдруг, что достаточно прокоптили небо. Им уже наплевать, они не слышат (и не услышат) не крик — вой матерей, не увидят беззвучный плач их отцов. Им не жаль. И не будет. Дерек ударил бы снова, если бы мальчишка отреагировал хоть как-то. Если бы выругался, ударил в ответ, закричал. Но он просто смотрел. — О семье ты подумал? — прошипел Дерек сквозь стиснутые зубы, опуская ладонь. Он больше не ощущал злости, лишь какую-то тошнотворную пустоту. Холодные капли стекали по их лицам, причудливыми дорожками рисуя слезы. Он чувствовал, как рубашка прилипла к спине, как намокшие брюки неприятно скользили по коже. — А я один. Короткая фраза. Пара слогов. Не «у меня никого нет». Не «мне на них плевать». Не «я никому не нужен». Не весь тот типичный ванильный бред, которым оправдываются подростки. Я — один. Дерек едва ли до конца осознавал, отчего эти, в сущности, простые слова отозвались в нем тянущей болью. Наверное, он должен был сказать что-то утешающее. Успокаивающее. Мальчишке едва ли стукнуло двадцать. Нет, меньше. Восемнадцать — самое большое. Как говорят с детьми?.. Дерек понятия не имел. У него была только Лора. И Питер. Где-то очень-очень далеко. — Всегда кто-то есть, — произнес он, протягивая руку. Это был самый обычный день. Ничем не отличавшийся от других. Перевернувший всю его жизнь.

***

Принято считать, что люди влюбляются в определенный тип. Тип внешности, тип характера. Тип голоса, тип мелких незаметных привычек. Принято считать, что люди, которых мы любим, похожи друг на друга. Мы подсознательно ищем одни и те же черты, бесчисленные отражения в разных лицах. Стайлз отличался от Пейдж, как огонь от воды. В памяти Дерека она сохранилась трогательно нежной, с лукавым взглядом и мягкой полуулыбкой. Даже не вода, скорее — воздух. Даже будучи рядом, она оставалась невыразимо далеко. С ним — и не с ним. Обнимая ее, целуя ее — перед сном, даже мысленно, — он осязал лишь прохладу. Словно касался призрака. А Стайлз — живой кипяток. Двести по Фаренгейту, не меньше. Дерек никогда не отличался особой чувствительностью, он не знал и не гадал, что у людей в головах. Но со Стайлзом было иначе. Дерек не придавал этому значения. Возможно, потому, что у Стайлза вечно все было написано на лице. Он напоминал уличного щенка. Или, скорее, дикого волчонка. Щерился, ерошился, скалил клыки при каждом удобном случае — и вместе с тем тянулся с каким-то оголтелым отчаяньем. Как тот, чьи руки бесконечно отталкивали, но кто иначе не мог. Для которого опустить их равнозначно смерти. Они сблизились. Черт его знает почему. Спроси кто Дерека, он бы и сам не смог сказать, как так вышло. Просто в какой-то момент он стал знать о мальчишке больше, чем о чужих людях. Дерек знал о его проблемах в семье, с отцом, знал о смерти матери и недавнем отъезде лучшего друга. Знал о сложностях с колледжем и деньгами. Знал, что Стайлза выворачивало черной желчью, когда боль отторжения становилась невыносима. Дерек видел его «имя». Не имя даже — несколько выцветших, неразборчивых букв. Они то исчезали, то появлялись на коже, едва ли не с кровью. Единственный вопрос, который Стайлз повторял из раза в раз, прижимаясь к холодному фарфору и сплевывая вниз горчащую темно-алую слюну: — Почему я? Дерек не знал ответа. Никто не знал. По разбитым парам не хватало статистических данных. Связь можно было восстановить, «починить», спаять заново, но это работа для двоих. А у Стайлза был лишь он сам. Лишь его оборвавшаяся на середине невидимая нить. Некоторые, как Дерек, переносили отсутствие парного имени легко. Некоторых, как Стайлза, ломало. Но это должно было пройти — со временем. Оно и не такое лечит. Год или пара лет — рана внутри стянется, зарубцуется. Стайлз еще сможет найти девушку. Создать семью. Все, что ему нужно, — время. Как всем остальным. Только вот Стайлз этого не хотел. Хранить верность человеку, которого он ни разу не видел, человеку, который отказался от него, от даже смутной возможности любить его, — это казалось верхом глупости. Дерек тоже носил траур по Пейдж. Он физически был не способен смотреть на других людей в подобном свете. Но Пейдж умерла. Это другое. На месте Стайлза Дерек бы послал все к черту. И Стайлз, казалось, был в шаге от того же. Прежде Дерек считал все это типичным самовнушением. Идеей, вдолбленной в юные головы через СМИ и ТВ. Перерастут и забудут. Но со Стайлзом это утверждение отчего-то не работало. С ним казалось, что все всерьез. Перевести его отца в собственную клинику и взять на себя расходы оказалось не так уж сложно. В социальных больницах уход и аппаратура не ахти, а Джону — теперь Дерек знал его имя — нужно было лучшее. Они со Стайлзом и без того слишком долго боролись в одиночку. Да, ему предстоял странный, несколько неловкий разговор. Кажется, Джон решил, что Дерек хочет быть Стайлзу кем-то вроде покровителя. Из тех, кого зовут «папочка». Это предположение неприятно укололо, словно нечто подобное действительно могло его интересовать, но Дереку удалось — он надеялся, что удалось, — сохранить лицо и объяснить причины банальным человеческим участием. Колледж был ему знаком, он знал нескольких преподавателей оттуда, знал о Стайлзе как о подающем надежды студенте. Глупо было пускать его судьбу на самотек. Это было правдой. Отчасти. Он действительно знал этих людей, своих пациентов. Они и правда были ему обязаны. И конечно же, ни слова не говорили о Стайлзе. Но достаточно было позвонить им, задать пару ненавязчивых вопросов — и вуаля. От этого слегка коробило — Дерек ощущал себя чертовым сексуальным маньяком, но беспокойство отца за единственного ребенка было ему более чем понятно. А в состоянии Джона волноваться не стоило. Стайлз это прекрасно осознавал — он легко подхватил полуправду-полуложь, ни разу ни на чем не споткнувшись. И тогда, кажется, взглянул на Дерека по-особенному. Иначе, чем прежде. Дерек не до конца понимал, для чего это делает. Но был уверен, что именно так — правильно. Он не помнил — со времен Пейдж, — чтобы так отчаянно хотел кому-то помочь. Когда Стайлз, спустя время, попросился пожить у него, Дерек просто согласился. Это тоже казалось естественным. Естественно покупать крупнолистовой чай, ведь Стайлз не любит горький кофе, естественно вставать по утрам чуть раньше, чтобы приготовить ему завтрак, ведь иначе ускачет на занятия голодным. А еще — находить конспекты даже в собственной спальне. Заботиться о ком-то, появившемся в твоей жизни столь внезапно, было странно, но… отчасти — хорошо. Дерек не знал — почему, но чувствовал странное удовлетворение. Словно все это было нужно. Правильно. Стайлз осторожничал, и это тоже было естественно. Он даже сумки не разбирал толком, словно был готов в любой момент сорваться и уйти. Сбежать. А Дерек ловил себя на мысли, что без Стайлза дом кажется пустым. Темным, даже когда зажжен свет. Ему нравилось наблюдать за ним, прямо или украдкой. За редкой, но искренней и такой красивой улыбкой, за тем, как трепетали ресницы, когда взгляд карих глаз рассеянно блуждал по комнате, как Стайлз хмурил брови и морщил лоб, если попадалась особенно сложная задача. Дерек знал о его привычке грызть что под руку попадется во время приступов тревоги и что он вечно не допивает чай, оставляя в раковине грязные кружки. Стайлз много двигался, много говорил и много суетился, знал вещи, о которых Дерек не догадывался, сопоставлял факты, изучал покрытые пылью дела. Стайлз был увлеченным. Дереку нравилось, как загорались в такие моменты его глаза. Он ужасно напоминал ребенка, у которого в руках оказались все сладости мира, все игрушки и розовый пони в придачу. Он часто кому-то звонил. Дерек слышал разговор — пару раз, совершенно случайно. Слушал не столько смысл, сколько голос. Наполненный непривычной нежной мягкостью, теплом и участием. И к собственному удивлению, Дерек осознал, что чувствует что-то сродни ревности. Стайлз никогда не говорил так с ним. Был вежлив, да — большую часть времени, — но все же… Когда они были рядом, Стайлза словно что-то напрягало. Порой он напоминал натянутую до предела струну, готовую вот-вот оборваться на самой высокой ноте. Дерек чувствовал на себе его взгляд, чувствовал, что Стайлз хочет, но не решается сказать или спросить — о чем-то. Это были странные, какие-то до крайности неловкие моменты. Дерек предпочитал привычно отмалчиваться, делал вид, что не замечает, осязая чужое внимание кожей. Стайлз часто уходил, возвращаясь поздно. Дерек не задавал вопросов. Работа, или библиотека, или дополнительные занятия — ответ менялся в пределах трех переменных. Стайлз вполне имел право на частную жизнь, Дерек не собирался лишать его подобного, но… Временами нет-нет да и включалось что-то сродни глухому раздражению. Его причиной было беспокойство. Лишнее беспокойство. Беспокойство, на которое Дерек не имел права. По-настоящему странно близки они становились в больнице. Дерек знал, что это такое. Смотреть, как жизнь дорогого тебе человека медленно угасает, и понимать: все, что у тебя есть, — надежда да вера. Так себе утешение. Наверное, лишь в эти моменты Стайлз перед ним открывался. По-своему, колюче, но все же… Дерек понятия не имел, что делать с этой открытостью. Он знал, что делать с распиленной грудной клеткой, как сшить и собрать воедино человеческое тело, но это… Стайлз не боялся правды. Она могла убить его, стать приговором, но он не боялся. Был готов услышать — и умереть, но его правда не давала конкретики. Не могла предсказать результат. — Дай ему причину жить, — как-то сказал Дерек. Ответом ему был тяжелый, мрачный взгляд. — А кто даст ее мне? — иронично спросил Стайлз. В его словах не было жалости или самобичевания, простая констатация факта. Той же ночью он извивался на простынях от боли и жара, кусал край подушки, заглушая стоны. Дерек просто сидел рядом, опустив ладонь на раскаленный лоб. Вот они — последствия «любви». Предназначения, которое «никогда не ошибается», потому что «судьбу нельзя обмануть». К чему такие чувства? Делая одних счастливыми, они оставляют других глубоко несчастными. К черту такую связь. В полубреду Стайлз засмеялся. Жутко. До смерти устало. — Хреновая штука любовь, да?.. Я пиздец какой жалкий.  Дерек молчал, не отнимая руки. Едва ли Стайлз осознавал его присутствие. Едва ли вспомнит об этом утром. — Хотел бы ненавидеть. А я, блядь, люблю. На хуй все это. Просто — на хуй. — Он судорожно закашлялся. Дерек машинально погладил его по влажным от пота волосам, чувствуя не жалость, а… нечто иное. Наблюдая, как Стайлз неосознанно тянется за прикосновением, прижимается к ладони щекой, прикрывая глаза, как подрагивают его ресницы и вздымается грудь, Дерек внезапно понял, что вновь испытывает раздражение. На этот раз — совершенно беспричинно. Почему? Что такого сказал Стайлз, чего он не знал? Должен ненавидеть, а приходится любить? Дереку это было известно всегда. Тогда почему?.. Почему единственная или единственный Стайлза его не принимает? Почему не хочет хотя бы попытаться увидеть его? Если бы этот человек умер — это бы все объяснило, но тогда имени бы не было вовсе. Чистая кожа, как у Дерека, или шрамы — так тоже бывает. Если бы этот человек его просто увидел. Просто коснулся… Дерек резко оборвал себя. Это странные, ни к чему не ведущие мысли. Как бы то ни было, у Стайлза уже был тот, кого он любит. Был тот, кто предназначен ему с рождения. И Дереку, что бы он ни чувствовал, там не место.

***

То утро начиналось как обычно. Дерек встал рано, умылся и спустился вниз, по привычке заваривая кофе и заливая листья чая кипятком. Привычно скрипнули половицы под шагами Стайлза, привычно скрипнул стул, когда он отодвинул его от стола, тяжело опускаясь на сидение. Утро ничем не отличалось от остальных. Кроме одной-единственной вещи. Тревога. Она накатывала волнообразно, приступами. Со вчерашней ночи. Дурное предчувствие гнездилось где-то под легкими и неприятно продавливало диафрагму. Стайлз был непривычно молчалив и отчего-то казался бледным. — Тебе нужно больше спать. — Дерек поставил перед ним чашку с чаем, хотя здесь скорее справился бы хороший эспрессо. — На одних энергетиках до экзаменов не дотянешь. — Ага, — Стайлз ответил рассеянно, явно не слушая. В такие моменты до него было не достучаться — не стоило и пытаться. Дерек лишь пожал плечами, сделав очередной глоток кофе, и задумчиво глянул в окно. Ярко светило солнце, но на горизонте сгустились тучи. Скорее всего, к вечеру пойдет дождь. — Сможешь забрать меня сегодня? Пожалуйста? Дерек быстро обернулся. Стайлз выглядел как обычно, но в его голосе и тихой просьбе Дереку почудилось странное напряжение. Он помнил, что пару дней назад Стайлз снова куда-то отлучался ночью. Он крайне не любил распространяться об этом, Дерек и не пытался спрашивать, но не сомкнул глаз, пока не услышал быстрые, спешные шаги и тихий хлопок двери. Хотя даже тогда толком не смог уснуть. Ему хотелось пойти в его комнату и спросить, в чем, черт возьми, дело. Но Стайлз умел быть скрытным, когда хотел. Как сейчас. Дерек окинул его внимательным взглядом. Спрашивать или нет? «Стайлз имеет право на личную жизнь и свои тайны», — напомнил он сам себе. Это и стало ответом. — Конечно. К чаю Стайлз так и не притронулся.

***

Дерек банально не успевал. Клиника напоминала сумасшедший дом, и он мысленно проклинал все понедельники разом. И весну с ее шизофреническими обострениями тоже. Он позвонил Стайлзу сразу, едва покинул операционную. Пациента перевели в палату интенсивной терапии, участие Дерека в его судьбе больше — пока — не требовалось, и он мог наконец выдохнуть. — Может, все-таки такси? — с легким беспокойством спросил Айзек, наблюдая за ним. У Эрики сегодня был день рождения, и вся смена собралась в ординаторской — выпить пару стаканчиков сока и попробовать приготовленный ею ягодный пирог. Дерек едва успел поздравить ее утром. И слава всем богам за это. Стайлз почему-то не отвечал. На языке оседал до боли знакомый кровавый привкус. Так часто бывало после затяжной работы. Он снова набрал Стайлза. Перспектива заказать машину казалась, как никогда, заманчивой, он чувствовал себя чертовски усталым. И по стеклам уже тарабанил дождь. Дерек качнул головой, еще раз набирая Стайлза. Ти-ши-на. Черт. Сердце вдруг заколотилось невыносимо быстро. Так, что в груди стало тесно. — Ты в порядке? — Беспокойство Айзека теперь было явным. Он слегка нахмурился и сделал шаг вперед, поведя плечами, словно сомневаясь, насколько близко стоит — можно — подойти. — В порядке. Но мне пора. Поздравь от меня Эрику и передай ей: мне жаль, что я не остался на вечеринку. Он правда не мог. Физически был неспособен. Ответ Айзека Дерек не услышал, так как, наспех накинув пальто, практически вылетел из собственного кабинета. Он смутно помнил, как оказался на парковке, как сел в машину. Тело действовало на автомате, без участия мозга. Стойкий привкус крови никуда не уходил, к нему примешивалась тошнота. Ему нужно было спешить. Все было как в дымке, неясно. Что-то его вело, будто собаку, подталкивало в спину, тащило, словно кто-то натягивал невидимый повод. Дерек не поехал к колледжу, где они должны были встретиться. Он хотел, но что-то вывернуло в его руках руль, направляя автомобиль по другой, совершенно не знакомой ему дороге. Он понятия не имел, что это за район — темный, грязный и какой-то бесконечно больной. От одного его вида внутренности вновь скрутило. «Здесь». Он затормозил у одной из подворотен меж двух домов. В нос ударил затхлый, отвратительный запах гнили и какого-то мусора. Дерека била неистовая, крупная дрожь, усиливавшаяся с каждым шагом. — Блядь, держи его крепче. — Сука, руки! — Падла! Голоса говорили что-то еще, но Дерек больше не слушал. В ушах шумела кровь. Сквозь этот шум до него донесся приглушенный стон и сдавленное мычание. А затем все звуки пропали. Резко, словно кто-то выключил тумблер. Нажал на кнопку, перевел в положение «OFF». Взгляду хватило тела, распростертого, вжатого в грязный потрескавшийся асфальт. Так ли много людей носят красные толстовки? Сколько на тысячу? Сколько на десять тысяч? Внутри стало пусто, холодно и очень спокойно. Кажется, ему что-то говорили. Тот, который навис над Стайлзом и никак не мог справиться с собственными штанами. Дерек был не особо хорош в чтении по губам. Ярость была настолько одуряющей, что он, кажется, сошел с ума. На минуту? Пять? Десять? Все напоминало череду смазанных вспышек. Состояние багряного аффекта. Чей-то крик резанул по ушам, хрустнули кости и боль огнем опалила костяшки. В нем словно сорвало предохранитель. Мог бы — растерзал голыми руками. Он бил их, испытывая какое-то осатанелое, садистское удовольствие. Он и прежде участвовал в драках, отстаивал себя со школьной скамьи. Потом перерос, в этом больше не было нужды. Но сейчас… — Стой, — хриплый голос донесся откуда-то из-за спины, — прекрати, Дер. Прекрати. Он ощутил чьи-то руки, обессиленно обвившие поясницу и потянувшие назад. — Оставь его. Убьешь. Эта мразь того не стоит. Дерек послушно замер. Зрение наконец-то обрело четкость. Лицо человека, которого он держал практически на весу, вжав в пыльную кирпичную стену, напоминало одну сплошную гематому. Сломанная, перекошенная челюсть безвольно отвисла, по губам текла слюна вперемешку с кровью. В приступе отвращения Дерек резко убрал руки, и тело грузно осело вниз. Его грудь редко и слабо вздымалась. Где-то завыли сирены. — Уходим отсюда, пошли. Стайлз потащил его к машине практически волоком, он кричал и, кажется, безудержно матерился, когда Дерек обнял его, крепко прижав к себе. Настолько оторопелого, что совершенно неспособного сопротивляться. Целого — ни единой раны, кроме парочки ссадин и синяков, — живого. Стайлз опомнился первым. Что-то сказал, но Дерек тонул в звуке его голоса, не разбирая слов. Он успел. Снова успел. Теперь все в порядке.

***

Дерек понятия не имел, как они добрались до дома, просто в какой-то момент он пришел в себя, сидя в собственной спальне. Стайлз стоял напротив. В его взгляде растерянность мешалась с подозрением, но больше всего было усталости. — Ты не ранен? — оказалось первым, что пришло в голову. — Они… — …Не успели. Спасибо за это, но. Какого черта, Дерек? Он прошелся взглядом по скрещенным рукам, напряженным плечам. Стайлз покусывал губы и напоминал рассерженного кота. Только что хвостом не бил и не шипел. Пока. Дерек внезапно и сам почувствовал себя ужасно усталым. Так порой бывает. Сначала открывается второе дыхание, потом ты все-таки останавливаешься, и лишь тогда поспевает боль. Хочется просто лечь на землю и сдохнуть. — Какого черта что, Стайлз? — Какого черта ты полез?! Я мог справиться сам… — Когда человек говорит: «Я могу справиться сам», он не лежит, уткнувшись лицом в асфальт, пока его пытаются изнасиловать, — Дерек говорил медленно, и собственный голос звучал на удивление ровно. А глаза Стайлза полыхнули злостью. Наверное, это было впервые, когда Дерек видел его таким раздраженным. Скорее даже по-настоящему злым. — Тебя это не касается. Ты мне никто. Дерек медленно встал на ноги, машинально потер ладони, мельком глянув на марлевые повязки. Его перевязали не слишком умело, но добротно. Бинтов точно не жалели. — Как скажешь. Я тебе никто. — Дерек коснулся груди и слегка поморщился. — Потому я не спрашиваю у тебя их имен. Или о том, какого черта ты там делал. Но ты живешь в моем доме, я несу за тебя ответственность, я… — Ответственность несут за собак. Дерек прищурился. — Ты касаешься меня, Стайлз. Этого достаточно? — У них был нож, что, если… Ты мог… — голос Стайлза истончился, сорвался и умолк. — Стайлз… — Дерек осторожно коснулся его, обведя кончиками пальцев скулы. Грудь вновь болезненно сдавило, но это была хорошая боль. Правильная. А Стайлз вдруг побледнел, словно кровь резко схлынула с лица. Дерек тут же опустил ладони. — Снова тошнит? — обеспокоено спросил он и слегка потер виски. — Я купил лекарства, хотел отдать их утром, из головы вылетело… — Дерек. — Что? — Как ты нашел меня? Дерек пожал плечами, выдвигая ящик стола. — Просто нашел? Так бывает, когда люди ищут друг друга. — Я не шучу. — Я тоже. — Он отыскал небольшой пузырек с бледно-желтыми таблетками. Не слишком много, но лучше, чем ничего. В последнее время приступы случались не так часто, и… — Ты приезжал в колледж? — Какое это имеет значение? Взгляд Стайлза лихорадочно заметался. Дереку это было знакомо. Тот вцепился в какую-то мысль, и его мозг обрабатывал ее со скоростью ЭВМ. — Боже, — пробормотал он, — просто скажи мне, что я ошибаюсь. Что ты не… — Не — что? Стайлз не ответил. Вместо это он принялся спешно стягивать с себя толстовку. Затем футболку. Пальцы двигались слишком торопливо, то и дело срываясь. Дерек молча наблюдал, как ткань летит на пол. Как Стайлз поворачивается к зеркалу. Надпись, прежде блеклая, теперь отчетливо выделялась на светлой коже. Всего лишь пять букв. От сердца к животу. «Д», «Е», «Р»… Смотреть дальше не было нужды. Во рту вдруг стало невыносимо сухо. На то, чтобы расстегнуть рубашку Дереку потребовалась едва ли минута, пуговицы разлетелись по половицам. Стайлз не оборачивался. «М», «Е», «Ч», «И», «С», «Л», «А», «В». Красивые, изящно-тонкие. Почти черные. Дерек знал, что Стайлза звали не «Стайлз». Понял, когда оформлял документы в больнице. Причудливое, ломавшее язык имя. — Ты говорил, твой соулмейт умер. — Стайлз все еще не оборачивался. — Без связи. И все это время… Я думал, что мой… что ты в коме, или болен, или… — С его губ слетел нервный смешок. — А ты все это время был здесь. — Стайлз, послушай… Стайлз даже не взглянул в его сторону. Он быстро подобрал одежду, наспех накинув на футболку. — Я перед тобой в долгу за отца. И найду деньги, — быстро произнес он. — Может быть, не сразу, но я все верну. Приступы должны прекратиться. Значит, я смогу работать. За ночные смены платят больше. Сам знаешь. — Нам нужно поговорить. Стайлз устало потер лоб. — Слушай, Дерек, ты выразился предельно ясно. Мне пиздец как жаль, что я не Пейдж, но какой уж есть. Серьезно, я со второго класса был уверен, что мой соулмейт — королева школы, так что как-нибудь переживу твою невзаимность. Так даже легче. Теперь я знаю, что ты — это… ну, ты. Что тебе плевать. Я смогу найти кого-то. Встречаться с кем-то. — Он сделал глубокий вдох. — Я не стану ползать перед тобой на коленях или резать вены, можешь не бояться. Дерек подошел ближе и коснулся его плеча, но Стайлз с неожиданной силой оттолкнул его руку. — Не смей. Ты хоть представляешь, на что это похоже? Чувствовать, что тот, кто тебе предназначен, ненавидит тебя? — Он сжал ладони в кулаки, словно еще немного — и готов был пустить их в ход. — Я никогда тебя не ненавидел. — Дерек нахмурился, прямо глядя в его глаза. — О, конечно нет, я для тебя был пустым местом, верно? Настолько, что ты предпочел обрубить нашу связь, лишь бы меня в твоей жизни не было. Знаешь, что со мной было каждый раз, когда ты с кем-то кувыркался? — Стайлз прищурился, но в его взгляде было куда больше боли, чем злости. — Я не знал о тебе! — рыкнул Дерек. — Теперь знаешь. Что это меняет? Ты станешь любить меня? Целовать меня? Может, и трахать по расписанию, чтобы отката не было? Это жалко, Дерек. Такая «любовь», — он обозначил пальцами кавычки, — жалкая. Я мечтал о встрече с тобой с тех пор, как узнал, что ты существуешь — где-то. Неважно, насколько далеко, но ты есть. Для меня этого было достаточно. Но для тебя нет, не так ли? — Мне было пятнадцать. — Потеряв самообладание, Дерек стиснул его плечи, едва ощущая ладони Стайлза, упершиеся в его грудь. — Мне было пятнадцать, я был обычным влюбленным, черт возьми, ребенком. Ты думаешь, я делал это осознанно? Думаешь, я каждую ночь воображал ножницы и мысленно кромсал связь? Нет, блядь. Это так не работает. Это нельзя контролировать. Я думал, имя не появилось, потому что я был его недостоин. И ничего не делал, потому что был уверен, что так правильно. Ненавижу тебя? Это похоже на ненависть? — Он резко вжал Стайлза в себя, так, чтобы их имена совпали, соприкоснулись. И тут же почувствовал, как заколотилось в груди сердце, как Стайлз рвано выдохнул и резко дернулся в его руках, изогнулся, неосознанно прижимаясь ближе и одновременно пытаясь вырваться. — Пусти. Дерек, п у с т и. Пришлось сделать усилие, чтобы разжать руки. Стайлз тяжело дышал, вжавшись спиной в стену. Он напоминал загнанного звереныша, угодившего в капкан. Дерек едва ли выглядел лучше. — Оно бы не появилось. — Замолчи. — Имя не появляется у тех, кто не способен любить, Стайлз. — Заткнись. — Я не стану удерживать тебя в своем доме силой. Ты волен уйти, если считаешь, что так нужно. Но подожди хотя бы до утра. И о деньгах не беспокойся. Мне от тебя ничего не нужно. Он ощущал себя чертовски измотанным. Он знал, что если Стайлз уйдет, то скорее всего — навсегда. И пожалуй, Дерек это заслужил. Понадобится время. Чтобы все осознать. Свыкнуться с этим. Сжиться. Но сейчас думать об этом было физически больно. Мироздание, предназначение снова нагнуло его убеждения, нещадно их вытрахав. Собственные слова и мысли теперь казались наивным бредом. Стайлз его. Для него. Как легкие. Сердце. Его часть, отделенная в идиотическую шутку. Хотел ли он, чтобы Стайлз остался? Да. Быть рядом с ним? О да. И тело, и сознание неистово бунтовали от одной только мысли — развернуться и уйти. Или отпустить. Все, чего он сейчас желал, — прижать его к себе, опрокинуть на кровать и покрыть поцелуями с ног до головы. Стать с ним одним целым. Не на словах. — Дерек… руки… Он коротко глянул на бинты. Белоснежная марля пропиталась кровью, капающей вниз, пачкающей мягкий ковер. — Я в ванную. Если Стайлз уйдет, Дерек не будет на это смотреть. Неясно, насколько он способен держать себя в узде, а Стайлз имеет право на свободу. Как и Дерек когда-то. И он точно не тот, кто мог бы упрекать Стайлза хоть в чем-то. — Я могу помочь. Дерек замер в дверях. Ему не стоило цепляться за это. Он знал, что не стоило, но все же спросил: — Можешь? Или хочешь? — Хочу.

***

Это было странно — ощущать его прикосновения на своей коже. Непривычно. Не так, как прежде. От малейшего касания по нервам било электрическим током. Его словно ломало и собирало заново. Движения Стайлза были аккуратными, хотя руки дрожали. Словно он боялся причинить ненароком боль. Они оба молчали, тишина комкалась в горле клубками влажной ваты. Дерек мысленно возвращался в прошлое, раз за разом, в один и тот же день. Мог ли он поступить иначе? Был ли у него выбор? Мог ли он тогда предположить и поверить в то, что ошибся? Если бы Пейдж жила, что было бы сейчас? Какое будущее их ожидало? Если это судьба, предназначение, от которого не сбежать, — могло ли быть по-другому? Стайлзу сейчас девятнадцать. Значит, их связь должна была оформиться чуть больше года назад. Дерек знал — теперь знал, — когда у Стайлза день рождения. Наверное, лучше было забыть, но он помнил. Ночь, неоновые огни, элитный клуб на окраине города. Музыка, рвущая барабанные перепонки, биты и пол, дрожащий под сотней, не меньше, ног. Она была обворожительна в коротком платье. Боже, как ее звали? Джин? Джен? Дженнифер? Он помнил контуры миниатюрных сосков, просвечивающих сквозь ткань, помнил какие-то совершенно невероятные каблуки. На ней не было белья — это он тоже помнил отчетливо. Потому что трахал ее в туалете, прижав лицом к стене. От нее одуряюще пахло цветами, слишком сладко, его почти подташнивало от ее духов и алкоголя. Она стонала, царапала идеально наманикюренными ногтями кафель и подавалась назад, насаживаясь на его член. А где-то там, в одном из домов, в одной из сотен тысяч комнат Стайлз ждал. Он не сразу заметил, что Стайлз остановился. Что просто стоял рядом, накрыв его ладони своими. Дерека объяло уже знакомое ощущение тепла. Семьи. Он машинально погладил тонкие пальцы, не решаясь поднять взгляд. Мог ли он просить о прощении? Имели ли эти слова хоть какой-то смысл? Смог бы простить он сам? Родственные души почти всегда эмпаты друг друга. Но Дерек чувствовал только обуревающий их хаос. Мешанину из чувств и эмоций: вины, страха, злости, обиды, отчаянья. Они захлестывали, давили своей тяжестью. Даже сделав над собой усилие, он не мог разделить их. Его вело от легкого терпкого аромата мяты, которой пах Стайлз, от тепла его кожи, от колотящегося сердца. Казалось, оно билось прямо в руках. Эта близость пьянила. Дурманила. Коснуться его хотелось так сильно, что Дерек не мог разжать руки, боясь не рассчитать силу. Ему нужно было уйти, и чем быстрее, тем лучше. Но он не мог заставить себя шевельнуться. Словно тело окаменело. Он почти не ощутил движения, когда Стайлз подался вперед, к нему, прижавшись грудью к его груди. Просто кислорода в легких вдруг стало до ужаса мало. Близость меток, их душ. Какие слова могли это описать? Это как обнимать целый мир. Держать небо в своих ладонях. Кажется, Дерек позвал его. Потомучтоеслитыэтогонехочешьоттолкнименясейчас. Потому что еще немного — и он всерьез сорвется. Он слишком отчетливо слышал сбивчивое дыхание. Слишком прохладными были руки на его разгоряченной коже. Еще пара секунд, и он окончательно утратит контроль. Отчаянно цепляясь за остатки благоразумия, Дерек подался назад, с упрямой решимостью пытаясь отстраниться. Он не насильник. Он никогда не стал бы делать подобное против чужой воли. Стайлз заслуживает быть с тем, кого полюбит. Кого захочет. Не из-за гормонального всплеска в момент формирования связи. Не из-за того, что кто-то просто оказался рядом. От одной мысли о ком-то «другом» внутренности обожгло кипятком, но… Это то, чего заслуживал Дерек. Он сделал шаг назад. И запнулся о растерянный, мучительно горящий взгляд. — Снова бросишь? — хрипло выдохнул Стайлз. Дерек видел лихорадочный, почти болезненный румянец, выступивший на скулах, горячую испарину, проступившую на лбу. Стайлз выглядел как тот, кто висит на краю пропасти, готовый вот-вот сорваться. За секунду до помешательства. — Ты идиот, Стайлз, — рыкнул Дерек. Терпеть больше не было сил, и он жадно прижался к приоткрытым, влажно блестевшим губам и, схватив Стайлза за грудки, дернул на себя. В голове будто взорвался фейерверк. Стайлз что-то сдавленно простонал, но Дерек уже вжимал его в стену, крепко подхватив под ягодицы. Он чувствовал, как ладони Стайлза скользнули под его руками, чувствовал, как стройные бедра обхватили его бока. Шершавая джинсовка врезалась в кожу, и хотелось скинуть ее или разорвать к чертовой матери. Они целовались дико, жадно, отчаянно, сталкиваясь губами, зубами, языками. Стайлз подхватывал, продолжал каждое движение, и от этого окончательно сносило крышу. Низ живота болезненно сладко стягивало возбуждением, оно пробегалось щекоткой по позвонкам. Губы Стайлза были такими теплыми, мягкими, слегка солеными от запекшейся крови, но больше все же сладкими. Словно созданными для него. — Боже… — едва слышно прошептал Стайлз, когда Дерек отстранился, опускаясь к его шее и усыпая ее поцелуями. Стайлз в ответ слабо застонал и непроизвольно толкнулся вперед, проехавшись пахом по его животу. Они оба задыхались, Дерек чувствовал пальцы Стайлза, то зарывающиеся в его волосы, то соскальзывающие на плечи, притягивающие его ближе к себе, хотя куда там. Дерек целовал его на грани грубости, с какой-то остервенелой, голодной жадностью, и Стайлз открывался в ответ. Он подавался навстречу, елозил животом по животу, толкался и терся, так жарко, что это почти сводило с ума. Хотелось ощутить его всем телом. Раствориться в нем. Растворить в себе. Сердце бухало отбойным молотком, пульсировало в припухших от поцелуев губах. Аромат мяты практически оседал на языке, окутывая с ног до головы, вбирая в себя, заглатывая целиком. Дерек скользил руками по горячим, будто раскаленным бокам, забирался под футболку, чтобы — по коже, по напряженному, слабо дрожащему животу. Стайлз крупно вздрогнул, когда Дерек коснулся его джинсов, проталкивая пальцы за край. На мгновение они оба замерли, и Дерек отстранился, заглядывая в его глаза, пьяные, почти расфокусированные. Темные до одурения — обмотаться цепями и утонуть. Его дыхание было тяжелым, хриплым, умопомрачительным настолько, что можно кончить, не касаясь. Дерек медлил, дотрагиваясь до мягкой кожи кончиками ногтей. Внутри будто бесновался зверь, но… — Если не хочешь… — его голос звучал слишком хрипло, а взгляд, скорее всего, был куда красноречивей слов. Взгляд же Стайлза то упирался в его губы, то взлетал к глазам. Дерек видел, как поблескивали от возбуждения радужки, едва заметные за кругами расширившихся до невозможности зрачков. — Невнутрь, — одним слогом выдохнул Стайлз, вновь подаваясь вперед, вжимаясь губами в губы, толкаясь языком в рот. Дереку этого было достаточно. Достаточно иметь возможность просто касаться, достаточно разрешения полустоном-полувыдохом. Он аккуратнее, чем, казалось, был способен, расстегнул пуговицу на джинсах, ощущая, как ладонь Стайлза соскользнула с его плеча вниз, задев отметину-имя, и отзеркалила его движение, опустившись на петли ремня. — С тобой, — шепнул он, — я хочу с тобой. Дерек не имел ни сил, ни желания сопротивляться.

***

Они лежали рядом, переплетясь ногами. Дерек не помнил, как они очутились в кровати. Все тело охватила блаженная, дремотная нега. Не хотелось шевелиться. Думать тоже не так чтобы особо хотелось. От Стайлза еще фонило сомнением и легким замешательством. Неуверенностью в том, как все же «правильно». Но он остался рядом. И теперь прижимался к боку Дерека горячим животом и находился на грани сна. Дерек лениво гладил его макушку, перебирая влажные после душа пряди. Его близость навевала спокойствие и какую-то глубоко внутреннюю тишину. Дерек едва ли когда-то спал так же крепко, как в эту ночь. И все, последовавшие за ней.

***

Сегодня Стайлз снова пах дождем и чистыми простынями, хотя еще не ложился. Наплевал на все просьбы, угрозы, приказы и ждал его. Вечно с ним так. Сложно. Хотя не то чтобы Дерек возражал. Он прекрасно знал, что Стайлз ненавидит засыпать в одиночестве, хоть и обожает их кровать. Он мог валяться на ней часами, он любил заниматься на ней любовью, но не мог уснуть без Дерека. Бывало, Стайлз дремал в кресле, засыпал в ванне, полной горячей воды, или даже на полу, среди необъятной кипы конспектов и чертежей. Он мог уснуть в какое угодно время суток, в любой, даже самой немыслимой позе. Но не на их постели. Не в одиночестве. Он ждал Дерека с преданностью собаки, ждал, даже если валился с ног от усталости. Как сейчас. В гостиной горьковато пахло кофе и апельсиновым шоколадом, а от Стайлза веяло жизнью. От тепла его рук, губ, голоса. И в Дереке, где-то глубоко внутри, между сердцем и диафрагмой, распускалось солнце. Небольшое, но чертовски горячее. Резкий свет операционной, писк аппаратов, кровь, пачкающая нитриловые перчатки, — все вдруг стало неважным, отошло на второй план. Весь прожитый день побледнел и выцвел, как выцветает старый фотоснимок. Осталась лишь окутанная полумраком гостиная, картина с беспокойным морем, и они. Дерек мягко провел ладонью по упругому животу, лаская его сквозь ткань своей же футболки, затем дотронулся до горячего лба. Температура явно спала, но все же. — Я же говорил тебе лечь раньше, — хмуро произнес он, хотя сил злиться не было. Все равно ведь знал, что Стайлз поступит по-своему. — А я и лежал… — пробормотал Стайлз едва слышно. Он почти спал, но Дерек не мог отказать себе в удовольствии прижать его крепче и поцеловать теплый висок. Он медлил, не торопясь в спальню. Ему слишком нравились эти тихие, спокойные минуты, когда время принадлежало только им двоим. Словно в мире не осталось других людей. — Папа в порядке?.. — Он сильный. Справится. Сможешь навестить его, когда выздоровеешь. А это произойдет быстрее, если ты будешь делать то, что я говорю. — Да, мамочка. Дерек все еще считал, что любовь — это труд. Он знал, что она возникает порой по щелчку невидимых пальцев. С первого взгляда. Но теперь ощущал ее иной. Неконтролируемой, как ураган, и безудержной, как цунами. Знал, что значит быть связанным, спаянным с кем-то воедино. Знал, что значит жить в размытых границах, не замечая, где заканчиваешься ты и начинается он. Дерек никогда не искал смысл своей жизни, не задумывался о нем. Но все же обрел его. — Ты спишь на ходу. — Не удержавшись, Дерек поцеловал теплый солоноватый лоб. — Неправда. Я сама бодрость. — Стайлз по-кошачьи широко зевнул и легонько потерся о его плечо. — Пойдем в спальню, бодрость. Дерек поймал сияющий от болезни, полный нежности взгляд. Сердце толкнулось, притираясь о ребра, словно зверь — о прутья клетки, выстукивая азбукой Морзе одно и то же слово. Так громко, что не было необходимости произносить его вслух. Стайлз кивнул и, коснувшись его груди, обвел кончиками пальцев собственное имя. Он знал каждую витую букву, каждый ее уголок. Чуть ниже ключиц. Чуть ниже старой татуировки. Дерек хотел свести ее, юношеские мотивы и упертость теперь казались пустыми и глупыми, но Стайлз оказался против. — Оставь, — попросил он. — Память есть память. Это то, что делает тебя тобой. А нас — нами. Он отчетливо чувствовал это прямо сейчас, лаская кончиками пальцев нежное горло. Стайлз больше не сопротивлялся, позволив увести себя, а затем — уложить в кровать и укутать одеялом, напоив напоследок лекарствами. Дерек наспех принял душ, прежде чем вернуться к нему, и привычно лег со спины, прижимая Стайлза к себе. Чувствуя грудью острые края его лопаток, а животом — изгиб поясницы. Стайлз устроился в его руках удобнее, и лишь тогда его дыхание стало мягким и ровным. Едва различимым. Дерек, слушая тихие вдохи, досчитал до ста и лишь тогда позволил себе закрыть глаза. С ощущением дома и безопасности. Ему часто — наверное, с детства — снился один и тот же сон: волк, бегущий по следу. Вокруг — бесконечный лес и снег, а перед ним — алая дымка. И он бежит за ней, раз за разом находя и теряя — кого-то. На это потребовались годы, но теперь он знал, кто ждал его в конце пути. К кому он возвращался раз за разом. Все его дороги вели к Стайлзу. И если его ценой были одиночество, ожидание и неверие, то так тому и быть. Дерек не жалел. Ни капли. Потому что оно того стоило. Стоило быть слепым, чтобы прозреть, лишь раз увидев солнце.