Танец Хаоса. Одинокие тропы

На двух ногах было трудно. И не потому, что высоко: Ильяни была крупной самкой, ее голова и так обычно находилась высоко над землей, так что рост ее не пугал. Трудно было держаться прямо, потому что мотало из стороны в сторону, а ноги отказывались красться. Они не были мягкими, они были какими-то тяжелыми и каменными, они сгибались только в одном месте, и пятки плотно прилегали к земле, что очень мешало, конечно же. А вставать на пальцы и ходить так было непринято, да и неудобно. Так она еще сильнее качалась из стороны в сторону, боясь в любой момент опрокинуться навзничь. Трудно было и оттого, что передние лапы нужно было использовать не для ходьбы. Интересно, конечно, и очень чудно, но трудно. Потому что они оказались удивительно подвижными и цепкими, и еще с их помощью можно было делать целую уйму вещей, которых она раньше и не замечала вовсе. Какой смысл смотреть, что делают двуногие с руками, когда ты не понимаешь, зачем это, и не можешь сделать также? О, несомненно она знала, как они строят свои дома, охотятся, разводят огни, у нее ведь были глаза, да и в окрестностях становища Сол Ильяни прожила всю свою жизнь, так или иначе наблюдая за бытом двуногих. Но одно дело – наблюдать со стороны, и другое – делать самой. Ей не нужно было вникать в их действия, она и не обращала на них внимание. А теперь эти действия ворвались в ее реальность и стали настоятельной необходимостью. И Ильяни жалела, что не примечала раньше каких-то подробностей. Было бы проще, наверное, если бы делала так, но чего уж теперь. Каждое действие имело смысл, почти как на охоте, когда вы расходитесь в стороны, и каждый знает свою роль. Только в случае с охотой все было просто: ты делаешь все это, чтобы загнать дичь и набить живот, потому слушаешь вожака и занимаешь четко отведенное тебе место в облаве. А здесь действия имели гораздо более размытое значение. Например, обычай стричь волосы. Ильяни поразилась оттого, что у всех они были разной длины, и что все это обязательно что-то значило. Ее волосы вот обязательно нужно было прятать, потому что по их длине анай могли определить, что она не их рода. Частично это было объяснимо, она ведь тоже по запаху и цвету шкуры могла отделить одного сородича от другого. Но пойди еще додумайся до того, что разная длина волос означала разного вожака. Такое сам точно не поймешь, нужно, чтобы объяснили, и это стало потрясением для нее. Как и наличие одежды. Раньше она все думала: почему двуногие без конца кутаются в разноцветные тряпки? Оказалось, без них было холодно. Но и не только. Одежда тоже означала множество разных вещей. Например, охотишься ты или возделываешь землю, слушаешь небо или танцуешь ему. Про последних – танцующих – Ильяни знала много и гордилась этим. Нави ведь танцевала небу, а Нави была ее кровной сестрой теперь, что грело сердце в груди Ильяни. И было даже приятно узнать что-то про нее не от нее, например про то, что танцующие носили балахоны, как носила сейчас Ильяни, пряча под них волосы. А еще нельзя было ходить без одежды, даже если тебе тепло. Это тоже было поразительно. Вэйнэ, например, без конца оглядывала ее, будто вещь, своими наглыми липкими глазами, и Ильяни хотелось одеваться, чтобы она не смотрела так. Но сама Вэйнэ нарочито раздевалась, демонстрируя ей свое тело каждый раз перед тем, как лечь спать или наоборот проснуться. И Ильяни не понимала, в чем тут дело. Если тело нельзя было показывать всем, то зачем Вэйнэ показывала его ей? От нее пахло желанием размножения, но Ильяни не понимала, как это связано с обнаженным телом. Наверное, связь была, но о таких вещах не следовало спрашивать кого попало – это она уже поняла. Двуногие почему-то стыдились размножения, Нави несколько раз пыталась ей объяснить такое, но Ильяни так и не поняла. Наверное оттого, что Нави сама его стыдилась – от нее пахло так. Вот запахи тоже были тем, что теперь стало совсем иным, и это доставляло много неудобств. Чувство было таким, будто в ее уши, ноздри и глаза набили трухлявого плотного мха, и все ощущения стали гораздо слабее. Теперь по ночам ей было темно, нос чуял до противного мало запахов, а уши слышали только на пару метров вокруг. Оставалось только гадать, почему двуногие с таким слабым чутьем до сих пор не вымерли? Как они умудрялись выживать и даже одерживать победы друг над другом? И над ее сородичами, разумеется, ведь не ушел бы ее народ в горы тогда, во времена Воя, если бы двуногие не были бы сильны. Но самым сложным оказалось даже не это. Самым сложным было прятать свои эмоции, и Ильяни совершенно не понимала, зачем это нужно делать. В стае все делили друг с другом мысли и чувства, и это было правильно. Сплоченность и единство ограждали от окружающего мира и позволяли реагировать вовремя, действовать слажено. Стая становилась большим «я» для тебя самого, в котором ты тоже был равной частью и занимал отведенное тебе место. Можно было подчиняться, если ты знал недостаточно и умел не столько, сколько другие. А можно было подчинить себе других, если силы в тебе было больше, и ты мог вести их за собой, куда следовало. Но при этом ты оставался частью всего этого, постоянной и неотъемлемой, потому что делил со своей стаей все. У двуногих тоже было что-то подобное: они подчинялись все одной самой мудрой и сильной самке, и каждый занимал свое место, играл свою роль. Но при этом все они были отделены друг от друга телами, и острое ощущение себя самой стало для Ильяни слишком интенсивным. Не было приятной полудремы общего зова мыслей, общего эмоционального тепла окружающих ее. Было оголенное чувство тревоги и одиночества среди других, которое она все никак не могла ничем закрыть, замазать, исправить. Все соплеменники теперь были вокруг нее, но все они были ей чужими. И все поголовно прятали свои мысли и чувства от других, еще больше заворачиваясь в свои коконы, уединяясь и дистанцируясь друг от друга, будто боялись чего-то. И это считалось нормальным, что для Ильяни стало по-настоящему диким осознанием. Что ж, нужно было признать: не того она ждала. Долгие годы ей нравились двуногие гораздо больше, чем ее соплеменникам. Долгие годы она чувствовала в себе странное желание быть одной из них, так сильно рознящее ее со своими сородичами. Стая не понимала, почему Ильяни хочет порой быть как двуногие, ходить также, смотреть и слушать также. Гайтан каждый раз смеялся над ней, стоило ей ощутить этот зов и хотя бы чуть-чуть поддаться ему. Потому она уходила, далеко от них, чтобы не чуяли ее мыслей, и там оборачивалась, принимая облик двуногой. Подолгу смотрела на свое тело, такое странное, уязвимое, такое удивительно тонкое и гибкое по сравнению с прямыми сильными лапами зверя. Бродила, пытаясь привыкнуть к ногам и одиночеству внутри самой себя, пытаясь понять, как они чувствуют себя – эти женщины с огнем за спинами. И ей казалось, что она уже поняла все и узнала, да только неправда то была. Вот сейчас, когда она оказалась здесь не по своей воле заключенная в своем втором теле, Ильяни поняла, что совсем ничего не знала, кроме своих рук и ног и того, как слепы человеческие глаза. И поразительно: все это случилось с ней рядом с Вэйнэ. Вот уж кто был последним живым существом в мире, рядом с которым Ильяни хотела бы оказаться в шкуре двуногой! Колкая, капризная, дурная, как молодая самка, которая уже чувствует в себе силу, но пока не придумала ничего, кроме как беспорядочно кусать всех остальных, Вэйнэ была невыносима. Она пахла слишком резко и призывно, она без конца жестоко насмешничала, отчего-то считая, что другим тоже весело, она лезла туда, куда лезть не следовало, и создавала огромное количество шума, от которого болела голова. В такие моменты Ильяни благодарила за тупость и невосприимчивость тела двуногой: так она хотя бы не слышала ее бесконечных глупых мыслей и чувств, от которых в обычное время у нее даже в деснах саднило. Нет, были, конечно, и очень редкие минуты, когда Вэйнэ переставала быть глупой и бестолковой. Как и в случае со щенками, это происходило, когда ее что-то по-настоящему увлекало, и ей становилось так интересно, что вечное желание бросить всем вызов отступало на второй план. Странно, но ей было так интересно с Ильяни – учить ее есть с помощью вилки, например, или волосы расчесывать, что оказалось куда более трудным и болезненным занятием, чем она предполагала. Вэйнэ неплохо рассказывала, когда действительно хотела рассказать, и искренне смеялась, когда ей было смешно. Но к сожалению, случалось это редко, а большую часть времени Вэйнэ была ядовитой и невыносимой, как и всегда. Со временем Ильяни даже попривыкла к этому. Можно было не обращать на это внимание, как она не обращала внимание на жужжание мыслей Вэйнэ, когда жила в обычной шкуре, и Гайтан приводил двуногую с собой. Он дружил с ней так же, как Ильяни дружила с Нави, хоть чего в ней нашел, Ильяни понять не могла. Но они вместе охотились порой, бегали по горам, искали следы, и когда это увлекало Вэйнэ, она даже становилась вполне переносимой. Места все равно своего не понимала и без конца лезла поперек других, но порой затихала, прислушиваясь к песне охоты, и тогда с ней было проще. Так что, может, оно и к лучшему даже было, что сейчас Ильяни не слышала чужих мыслей в этом теле. Вэйнэ утомляла ее, а так, в тишине наедине с собой, было даже проще. А еще Ильяни начала сильно уставать, гораздо сильнее, чем раньше. Деля свои мысли с сородичами, она жила в мягком полусознании, подчиненном общей Песне, и достаточно было идти туда, куда эта Песня вела, и делать то, что велели главные. Сейчас в теле двуногой Песни Ильяни больше не слышала, будто ее обрубили чем-то острым по контуру ее головы. Зато ее собственное осознание стало таким острым, словно прямо в голове полыхнуло солнце, и теперь она могла сама стать Песней для себя самой. Она могла решать, потому что никто иной не понуждал ее к решению, могла выбирать, не согласуясь ни с чем иным, и это сбивало с толку. И еще – очень утомляло. Потому что все время приходилось делать выбор и обдумывать его, приходилось обдумывать свои шаги, последствия тех или иных слов, все время приходилось думать, и от этого неумолчного шума самой себя в своей же голове Ильяни уставала, пожалуй, больше всего. Даже больше, чем от Вэйнэ. Так что все время приходилось спать, потому что глаза сами закрывались от усталости, и прикорнуть на пару минут и отдохнуть за это время больше не получалось. Нужно было спать целую ночь напролет, чтобы действительно набраться сил, то самое время, в которое она обычно охотилась. И к этому тоже было сложно привыкнуть. Но все равно это было удивительно и интересно, это было то, чего Ильяни всегда хотелось, а главная самка двуногих взяла и сделала для нее это. Она тоже была очень сильной, она сама была Песней, Ильяни слышала это в ней и в своем четвероногом теле, и в этом, двуногом, тоже, хоть и значительно тише. Почему-то снаружи она выглядела совсем дряхлой, и все вокруг считали ее именно таковой, что Ильяни очень удивляло. Потому что внутри у главной самки бурлила сила срывающегося с круч горного водопада, к которому всех двуногих в этой долине тянуло, хоть и не могли объяснить, почему. Они вообще не понимали самых простых и понятных вещей: притяжения сильного, подчинения великому, Ритма, что правил всем. Чувствовали где-то глубоко в себе, но не понимали так, как понимали сородичи Ильяни. Наверное оттого, что им приходилось без конца выбирать самим из-за слишком острого сознания. Так что она не жаловалась и смирно училась быть двуногой, раз так все сложилось, и такая возможность открылась перед ней. Конечно, учиться у Вэйнэ было не слишком приятно, но деваться ей было некуда, приходилось делать это. И даже выйти наружу на таких неудобных ногах тоже пришлось, потому что сидеть в закрытой комнате стало невмоготу. Теперь они больше гуляли по окрестным лесам, и Ильяни смотрела на привычный мир совершенно новыми и чудными глазами. Объекты виделись четче и цветистее, их движение перестало походить на рябь на воде, остающуюся после того, как живое проходит через пустое. Игра солнечного света так ярко и сильно очерчивала множество деталей, которых Ильяни раньше и не замечала вовсе. Например, того, как красиво выглядит роса на лепестках цветов. Или как светятся прозрачные крылышки стрекозы на фоне неба. Или как пятнает тень от древесных крон мягкий мох под ногами, без конца перемещаясь и меняя очертания, играя в прятки с самой собой. Раньше она не видела всего этого, потому что была его частью. Теперь, когда ее отделила от мира эта сверкающая стена сознания, все это разлилось вокруг нее настоящей дивной красотой. Чувства тоже теперь стали совсем иными, и они пугали Ильяни своей силой. Раньше она знала голод и жажду, боль и ярость, знала азарт охоты, тоску и беспокойство подступающей беды. Знала радость солнечных рассветов и тепло окружающих сородичей, сонно дремлющих в логове, пока где-то над их головами воет и лютует зима. А теперь пришли и более сложные чувства, которые смущали и сминали ее, будто сильная лапа сухой лист на земле. Например, смущение, когда кто-то другой смеется над тобой. Или восхищение от красоты, такое сильное и совершенно незнакомое чувство, захватывающее всю ее целиком. Было и еще одно, совсем уж странное, которое возникало у нее, когда она смотрела на некоторых анай. Они казались ей… зовущими. Привлекающими внимание. Такими яркими по сравнению со всеми остальными, необычными, что хотелось смотреть на них дольше, чем на других, и она даже не могла объяснить себе, почему. А когда они смотрели в ответ, хотелось спрятаться от их взгляда, потому что чувство притяжения становилось слишком интенсивным. Очень много было для нее этого притяжения, гораздо больше, чем ей хотелось бы. Или, может, слишком мало, потому что оно не исчезало, а наоборот, разрасталось день ото дня. И сколько бы Ильяни ни думала о том, пытаясь понять, что это такое, а все у нее не выходило. Так вот получилось с этой молодой самкой, которую звали Эней, с которой они познакомились почти сразу, как Ильяни стала двуногой. Она была не такой, как другие, это Ильяни сразу могла сказать. Она чувствовалась иначе. Любопытной. Интересующей. Почему так? Ильяни смотрела на нее очень внимательно каждый раз, как они встречались, а встречались они теперь часто. Смотрела и все никак не могла понять, отчего ей так… неловко в ее присутствии, отчего так интенсивно. Вэйнэ было скучно, пахло от нее неудовольствием и желанием действия, и она постоянно тащила Ильяни следом за собой под любыми предлогами, лишь бы выбраться из становища в окружающий мир. Она вообще не могла сидеть взаперти и этим очень походила на сородичей Ильяни, может оттого и пришлась по душе Гайтану. И на следующий день после той глупой ночной выходки опять собралась гулять и Ильяни с собой потащила, каким-то чудом уговорив покинуть убежище вместе. И не прошли они даже пары десятков шагов по направлению к водопаду, как встретили ту женщину, Эней. Она тренировалась с мечом на утоптанном в камень пятачке земли на краю становища, и это было очень любопытно. Прежде всего тем, как действовали человеческие ноги, которые у Ильяни тоже были, и теперь она по-настоящему поняла, как сложно было с ними управляться. Потому что Эней переступала ими очень легко, приподнималась на носки и опускалась обратно на пятки, даже стояла на одной ноге, согнув вторую в колене и не шатаясь, и при этом проделывала странные махи мечом в воздухе так, что движения ее рук и ног не были друг с другом никак связаны. Это поразило Ильяни и заставило о многом задуматься. Например, о том, что тело двуногих было гибким не потому, что слабым, а потому, что обе его части – верхняя и нижняя – могли действовать отдельно друг от друга, и это давало им преимущество. - Светлого утра! – поздоровалась Вэйнэ с Эней, прищурившись на один глаз от солнца и совершенно не обращая внимания на то, что она сосредоточена и занята своими движениями. – Тренируешься? - Тренируюсь, - буркнула через время Эней без особой любезности, бросив на них взгляд через плечо. Кажется, ей не хотелось общаться, но Вэйнэ никогда не понимала, когда нужно отступить, а когда следует брать нахрапом. Так что она не остановилась и продолжила: - Может, прервешься на пару минут? Смотри, какое прекрасное утро. Оно прямо создано для беседы. - Я не слишком люблю беседы, - Эней бросила взгляд на Ильяни и сразу же отвела глаза. Но этот взгляд отчего-то заставил ее вздрогнуть всем телом. Непонятно отчего. - Да брось, - дернула плечом Вэйнэ, пренебрежительно отмахнувшись. – Ты же понимаешь, что я просто так никуда не уйду, верно? Мне хотелось бы задать тебе несколько вопросов. Эней со вздохом поглядела на нее, грациозно встала на обе ноги и неторопливо убрала меч в ножны на поясе. Все это она проделала очень ладно, плавно, как делали сородичи, когда крались по лесу. Ильяни вдруг пришла в голову странная мысль, так и оставшаяся без ответа, но потревожившая ее. А может, двуногие слышали Песню только тогда, когда разрушали что-то в ней? Ведь по-настоящему они становились гармоничными, когда брали в руки оружие, а оружие было создано для того, чтобы разрушать. Как течение, которое чувствуешь, только когда плывешь против него, сопротивляясь ему. Быть может, для них Песня была именно такой? - Каких еще вопросов? – без особой охоты спросила Эней, вновь поглядев на Ильяни. Странный у нее был взгляд, пронзительный, как колючка, прошившая насквозь лапу. Только его нельзя было выгрызть из собственной груди, он так и остался там, и Ильяни все не понимала, отчего так. - О том, что со мной случилось. Ты явно что-то знаешь, о чем не знаю я, о чем мне здесь никто не говорит. Про Источник Рождения ведь знаешь, сама вчера сказала. И я хотела попросить тебя рассказать мне об этом, - пояснила Вэйнэ, вздергивая подбородок вверх и глядя на Эней со смесью заинтересованности и вызова одновременно. - Ты же сказала, что Держащая Щит не хочет, чтобы ты знала правду о том, что произошло с тобой, - усмехнулась уголком губ Эней, складывая руки на груди и глядя на Вэйнэ. Ее предплечья блестели на солнце золотыми узорами лепестков из-под закатанных рукавов белой рубахи, перечеркнутыми белыми росчерками шрамов. - Но я-то хочу эту правду знать, - улыбнулась Вэйнэ, и от нее вновь запахло размножением. – Тем более, тебе не помешает небольшой перерыв. Ты в прекрасной форме, и вряд ли несколько минут праздности дурно на ней скажутся. - Ну спасибо, Дочь Огня, - невольно улыбнулась Эней, и взгляд ее на мгновение смягчился, а в запахе проскользнула заинтересованность. Но гораздо больше ее стало, когда ее зелено-карие глаза пытливо заглянули под капюшон Ильяни. – В таком случае, будет правильно, если все мы познакомимся. Я – Эней дель анай, Клинок Рассвета из становища Рощи. Она замолчала, и в запахе ее явно читался вопрос. Ильяни застыла, не зная, что ей ответить, не зная, куда деться из-под взгляда ее слишком пронзительных, слишком внимательных глаз. Раена не смотрела так вот, и Вэйнэ тоже так не смотрела, и с ними было как-то легче. - Ильяни, - буркнула она, отводя глаза прочь, а одновременно с ней ответила Вэйнэ: - Марика ее зовут. Болезная она. Эней выпрямилась, глядя на них обеих с удивлением, и запахло от нее также. Взгляд ее остановился на Ильяни, уголок рта дернулся самую чуточку в сдержанной, едва заметной улыбке. - Так как на самом деле? - Ильяни, - повторила она, переживая странное сковывающее все тело чувство, от которого очень хотелось броситься бежать прочь, изо всех сил мотая головой и скуля. Ей хотелось спрятаться, и она не знала, почему. Вэйнэ поморщилась и бросила на Ильяни острый осуждающий взгляд. Она не хотела, чтобы Ильяни называлась своим именем. Почему? Потому что нужно было скрывать от окружающих, кто они? Но зачем тогда было выходить из дома и разговаривать с этой Эней? Ведь заведомо было понятно, что она спросит, кто такая Ильяни. - Просто Ильяни? – Эней посмотрела еще пытливее, и Ильяни сжалась сильнее, скованная ее взглядом, мечтая о том, чтобы просто исчезнуть отсюда куда-нибудь прямо сейчас. – Странное имя. Не похоже на имена анай. - А ты как будто все имена анай знаешь? – фыркнула Вэйнэ, и Эней вновь выпрямилась, ошеломленно глядя на нее. – Это – моя очень-очень дальняя родственница, третья сестра моей племянницы со стороны ману из становища Але. Приехала проведать меня, пока я тут. – Вэйнэ понизила голос, наклонившись к Эней, но говоря достаточно громко, чтобы было слышно Ильяни. – Она слегка не в себе, понимаешь? Роксана в ее случае ковала без удовольствия и спустя рукава, так что многого от нее не жди, не блещет. Ильяни не поняла смысла ее слов, но поняла посыл, и от ярости ощерилась, демонстрируя зубы. Вэйнэ говорила слишком много бесполезных пустых слов, обижая без разбору всех, и однажды обязательно должен был прийти день, когда кто-нибудь намнет ей бока за то. Ильяни и сама бы сделала, да только сейчас не могла: слишком плохо управляла своим человеческим телом, а быть битой этой глупой самкой не хотела. Эней недоверчиво оглядела их обеих еще раз, но больше вопросов не задавала, а мотнула головой в сторону леса и предложила: - Может, пройдемся тогда? Не люблю торчать на виду. С того дня и началось. Вэйнэ теперь будто кобель за течной сукой увивалась за Эней, ни на шаг от нее не отходя целыми днями. Они просыпались и шли искать Эней, после обеда они гуляли по становищу, будто невзначай околачиваясь возле площадки, где она тренировалась, а если ее там не было, шли на реку и бродили там. То же повторялось и вечером под самыми разными предлогами. Ильяни не понимала, чего добивается нимфа. Ничего особенно интересного Эней им не рассказала. Упомянула что-то туманное про поход в Эрванский кряж поисковой группы, в которую входила Вэйнэ, и про то, что ее потом искали сородичи Ильяни и двуногие. Похоже, имен сородичей Эней не знала, и Ильяни с ними не соотнесла, видимо, поверив в историю Вэйнэ. Сама Ильяни о том не помнила ничего. Последнее, что осталось в памяти, это как они с Гайтаном охотились в предгорьях, а дальше уже ничего не было до того момента, как она очнулась в человечьем теле три дня назад. И раз главная самка сказала, что нужно подождать, значит, не стоило торопить события и пытаться вспомнить все раньше времени. Но Вэйнэ не умела ждать, Вэйнэ все время торопилась, оттого и попадала в неприятности постоянно, неумелая, будто щенок, слишком рано выбравшийся из логова и тычущийся носом во все вокруг. И ничего не слушала, что бы ей ни пытались втолковать окружающие. Ильяни тоже не пыталась, все одно бессмысленно было. Впрочем, со временем нос подсказал Ильяни, отчего же Вэйнэ так стремилась почаще находиться рядом с Эней. И дело тут было вовсе не в том, что она хотела разузнать о своем прошлом, нет. Судя по запаху, Эней сильно заинтересовала ее как возможный партнер, хотя, кажется, у Вэйнэ уже кто-то был. От нее порой пахло какой-то другой самкой, более опытной и сильной, которую Ильяни несколько раз видела в лагере объединенного войска двуногих. Ее там уважали, у нее была сила, и она занимала положение если не главной самки, то близкое к тому. Судя по всему, Вэйнэ было недостаточно того. Такие, как она, сами никогда не успокаивались, и это было понятно. Песня заставляла живых созданий подчиняться своим условиям, и коли в тебе горело яростное пламя, то оно требовало такого же пламени рядом, не щадя и не прощая никого. Не могло быть такого, чтобы главная самка уделяла свое внимание трусливому и слабому самцу, никогда такого не было. Как не могло быть и слабого самца во главе стаи – он не смог бы вести за собой других, и такая стая сразу же разбежалась бы. В Вэйнэ говорила ее природа, звала и толкала в пару к тому, кто был равен ей и достаточно силен для нее. Вот только среди сородичей не принято было одновременно охотиться вместе с несколькими партнерами. Это делалось специально, чтобы не провоцировать драк и розни. Коли самка выбирала самца, с ним и была, и другие к ней не приближались, - это было нормально. Если бы какая-нибудь самка попыталась выбрать сразу двух самцов, вряд ли от стаи в итоге осталось бы хоть что-то. Сородичи создавали пары один раз и на всю жизнь, оттого Ильяни и не понимала того, что делает Вэйнэ. Сама она еще пару себе не нашла, хоть и многие пытались выбрать ее. Не пришел еще тот день, когда Песнь позвала бы ее в свои объятия, сковала бы с кем-то другим крепче морозной корки на поверхности бурной реки. Не пришел ее срок, и Ильяни не торопила его, она вообще не слишком стремилась к тому в своей жизни, интересуясь вещами, коими другие ее сородичи не слишком интересовались. Например, как жилось двуногим в их тонкой мягкой шкуре. И этот зов в ней был куда сильнее зова ее предков, впечатанных в ее плоть и кровь долгими тысячелетиями совместной охоты. Придет время для нее принести в этот мир щенков или не придет – Ильяни не слишком то тревожило. А вот другое звало. Безымянный вопрос, что заставлял просыпаться по ночам, скулить и волноваться на желтый небесный глаз, немигающий и требовательный, глядящий страшно и подчиняюще. Зов в сердце, что гнал вперед, гнал, не давая роздыху, заставляя уходить прочь, биться об землю, подниматься нагой, испуганной и слабой, но стоять на двух ногах, а не на четырех лапах. Отчего в ней это было? Отчего случилось? Сородичи сторонилось отвечать ей, уходили от вопроса, но она чуяла в их мыслях, что так бывает порой. И чуяла, что таких не оставляли в стае и прогоняли прочь, потому что они были чужими, потому что они сами не смогли бы ужиться среди сородичей. Могла бы она? Теперь наедине со своей собственной головой Ильяни могла подумать о том. Оглянуться на свою жизнь, взвесить все. Ей хорошо было среди сородичей в одной стае, но точно так же звали ее и двуногие. Матерые старики были другими, не такими, как молодые сородичи. Они знали только одну шкуру, только один народ и одну жажду – жажду охоты и добычи, жажду Песни. И они ворчали неодобрительно, вздергивая губу, когда молодые бежали играть с доростками двуногих. Говорили, что передние лапы двуногих несут беду. Говорили, заражают своей нежностью, подчиняют себе, потому что не следуют Песне, потому что ушли от нее и вырастили в своих сердцах силу, чтобы Песней управлять. Ильяни не знала наверняка, плохо оно или хорошо, она просто наслаждалась. Звонким голосом Нави и ее добрыми ладонями, которые доставляли такое немыслимое наслаждение, лаская мех за ушами, которые были такими теплыми и такими ласковыми, такими бескорыстно делящимися теплом! Уж Нави-то точно знала, как управлять Песней, уж ее-то сердце точно это умело, Ильяни никогда не сомневалась в том. И не противилась тому, как ее тянет к этой двуногой, что знала что-то очень красивое и сокровенное, что-то простое, что сама Ильяни только чуяла в ветре и шепоте листьев, и шорохе земли, и Песне. И когда та предложила смешать их кровь, чтобы стать одной крови, нисколько не испугалась и не ощутила отторжения. Потому что это был и ее мир тоже, разделенный вместе с Нави, их двоих мир и их двоих стая, пусть и маленькая и не совсем такая, как у сородичей, но оттого не менее верная. Может, оттого что хотелось ей быть в этой стае, не могла она жить только в своей обычной шкуре? Может, оттого и тянуло ее к двуногим? Из-за их доброты? Много она думала о том в последние дни, молчаливой тенью сопровождая Вэйнэ и Эней. Могла бы ведь сидеть в доме, никто не неволил ее идти с ними, а все же шла. Тоже наверное оттого, что хотела свою стаю, не такую как та, из которой вышла. Может, это и двуногих тоже заставляло сбиваться вместе? Невозможность жить в одиночестве своей собственной головы, острое желание быть с теми, кто похож на тебя, слиться с ними в единой Песне? Ощущение силы, что рождалась в едином порыве многих, объединенных этой Песней? Похоже, матерые старики были неправы, и дело тут было не в силе и умении управлять Песней, по крайней мере, не для всех. А в том, как тосковали двуногие, запертые в свои тела, и от тоски этой как желали они дотянуться, слиться с окружающим их миром, с Песней, а все не могли. Потому что Ильяни очень остро чувствовала это в них, в тех, что окружали ее. В Вэйнэ меньше, ее тоска распылялась в желании покрыть как можно больше самок вокруг нее, занять собой как можно больше места, желании быть первой и главной. А вот в Эней эта тоска была гораздо ощутимее и острее, будто шип, глубоко вонзившийся в мягкую подушечку лапы, загнивший там, колющийся все сильнее с каждым шагом. В ней это было так сильно, что Ильяни приходилось морщить нос, вдыхая ее запах. Она пахла, как щенок, оставшийся без своих родителей один, посреди враждебного мира, в котором никто не мог его защитить, отчаянно пищащий в поисках еды и безопасности. Щенок, прибившийся к волчьей стае, в которой никто не хотел и не мог пригреть его и накормить. Она держалась собранно, закрыто и настороже все время, будто кто-то пытался атаковать ее. Она скалила зубы на всех, хоть и не показывала этого внешне, и она очень боялась всех вокруг, не понимая, как ей вести себя с ними. Но при этом точно так же отчаянно к ним тянулась. Как ни странно, с Вэйнэ ей становилось спокойнее, она держалась более расслабленно, говорила охотнее. После второй встречи на тренировочной площадке, когда Вэйнэ начала специально искать с ней диалога, Эней поначалу отказывалась и не хотела того, пыталась отговориться причинами, в которые и сама не верила, делами, которые не хотела делать. Но с каждым разом интерес ее рос, и вскоре она уже встречала их с Вэйнэ сама, ждала их на тренировочной площадке по утрам, без предварительного сговора, и сразу же оставляла свои дела, чтобы провести время с ними. Обычно они с Вэйнэ говорили, шли впереди и болтали, или сидели у костра, курили трубку и говорили. Ильяни было не слишком интересно, о чем они, многого она просто не понимала. Разница между стаями, на которые делились двуногие, казалась ей глупой, как и все их обычаи и традиции. Ильяни просто не могла запомнить того, потому что не понимала, зачем оно нужно. Вэйнэ без конца говорила о себе, своих друзьях, своем окружении, своем будущем и планах, и это тоже раздражало и заставляло скучать. Прислушивалась Ильяни только тогда, когда скупо говорила о себе Эней, сразу же напрягаясь, сутуля плечи, мрачнея. Прислушивалась к тому, что она чувствовала, а не к тому, о чем именно говорила, потому что не так уж и много понимала из того. Зато чувства говорили ей больше. Они могли объяснить, кто же в итоге был прав, и как же двуногие знали Песню. И то, почему сама Ильяни так отчаянно хотела носить тонкую шкуру и ходить на двух ногах, как и остальные. Почему-то ей казалось, что Эней может ей это объяснить. Несколько раз Эней пыталась заговорить с ней, но Вэйнэ не позволяла ей того. Она вмешивалась в диалог, нахально прерывала их общение на полуслове, отвечала за Ильяни на вопросы, что были заданы ей. Будто специально отвлекала внимание Эней на себя, и Ильяни понимала, почему она так делает. Сама она никогда не пыталась стать главной самкой, не хотела того, и ее не единожды обходили другие, занимая положенное им место в стае. Отличие было лишь в том, что Вэйнэ раздражала Ильяни, просто выбешивала, заставляя скалиться и рычать, что, наверное, смотрелось странно в теле двуногой. И наверное, только убеждало Эней в том, что Ильяни «болезная», как назвала ее Вэйнэ. Зато и давало возможность наблюдать со стороны, подмечая какие-то вещи, которые изнутри диалога она бы заметить не смогла. Наверное, этим тоже отличались двуногие: они на все смотрели со стороны, а не изнутри, потому могли видеть красоту, но не могли ее чувствовать. Или чувствовали, но совсем не знали, что, как чувствовала Ильяни, как смотрит на нее Эней. В обычной шкуре это и ощущалось иначе – взгляд был обычным контактом, через который завязывался разговор, через который происходил обмен мыслями и чувствами, бросался вызов или выражалось подчинение. Двуногие прятали свои глаза, делая их ничего не выражающими, тусклыми, скрывая за ними свои эмоции, как делала, например, Раена. Или как Вэйнэ, пользовались своими глазами как оружием: выпускали сквозь них силу и подчиняли себе, не позволяя выбраться. Так Вэйнэ воздействовала на окружающих, заставляя их желать спариться с ней, это Ильяни тоже поняла, наблюдая за ее поведением и реакцией Эней на нее. Но сама Эней была другой. Она смотрела иначе. Она не пряталась и не пыталась завоевать, она обвиняла, и этот взгляд пронзал Ильяни до самого дна. Будто подраненный зверь кралась она по самому краю светового круга чужих жизней, не в силах и уйти прочь, чтобы умереть там в одиночестве, и подойти к кострам, чтобы попросить помощи. И смотрела, смотрела своими глазами, будто двумя лунами, на которые невозможно не глядеть в ответ. Она смущала Ильяни и беспокоила ее, как и небесная ее сестра, встающая над острыми вершинами и черными елками, и где-то как-то Ильяни даже благодарила Вэйнэ за то, что та перетягивает на себя внимание Эней. Потому что находиться подле нее было трудно и непонятно, и Ильяни просто не знала, как ей себя вести и держать, что делать и говорить в присутствии Эней. Только тащилась следом за ними, да смотрела, не отрываясь, из темноты, пытаясь высмотреть на ее странном лице ответы на свои вопросы. Пожалуй, красивом лице. Как те капельки росы под солнцем или мох по утру. И так бы оно и продолжалось, наверное, долгие дни и недели без конца и края, пока не случилось внезапно чудо, о котором Ильяни и просить не смела. Обычным утром шестого дня в становище Рощи шли они втроем в сторону водопада, и Вэйнэ громко заливисто смеялась, то и дело дотрагиваясь изящными пальцами до запястья идущей рядом с ней Эней, оплетая и оплетая ее чарами своей силы, туманя ее мысли и беспокоя душу. А Ильяни тащилась следом за ними, стараясь ставить ноги как можно аккуратнее, чтобы не поскользнуться на неустойчивой гальке, помогая себе взмахами рук в воздухе. Как вдруг ветер, закрутившийся по чаше долины, внезапно принес знакомый запах, и она даже вскрикнула, поймав его ноздрями. Свежий запах утра, земляничный запах смеха, запах солнечных лучей, обнимающих, как обнимает улыбающийся карапуз, пушистые круглые бока облаков. Нави. Удивленные двуногие обернулись на ее крик, но Ильяни уже и забыла про них обеих. Она неловко побежала вперед, едва не оттолкнув их, едва не падая, качаясь из стороны в сторону, путаясь в глупых полах этого неудобного балахона, высоко вскинув голову и отчаянно принюхиваясь к аромату, что принес ветер. Совершенно точно Нави была где-то впереди! Но как такое могло быть?! Шум водопада впереди заполнил ее уши однотонным гудением огромного шмеля, а ноздри чуяли холодный свежий запах воды. Солнечный свет заливал свергающуюся с высоты громаду воды, и сверкал так сильно, что больно было на него смотреть, а у подножия белопенного столба выгнула спину в воде разноцветная полоса, которую двуногие называли радугой. Несколько самок сейчас находилось у воды: кто-то бродил прямо по реке, подоткнув юбки, чтобы не замочить их край, кто-то стоял на коленях на белом галечном берегу, сгибаясь и окропляя себя водой у самой кромки. Но глаза сразу же нашли ту, от кого пахло так знакомо и так сладко, так хорошо. И на миг Ильяни оторопело притормозила, глядя на нее человеческими глазами, узнавая и не узнавая одновременно. Нави была высокой и тоненькой, изящной, как тростник, и легкой, будто перышко, завернутой в прозрачную шерстяную шаль поверх простого платья из серой ткани. На голове ее топорщился жесткий кучерявый ежик черных волос, на лбу виднелось вытатуированное око Богини. Тело ее было белым, его не покрывали татуировки, как у всех остальных двуногих самок, и теперь Ильяни знала – это оттого, что она готовилась все его украсить узорами сверху донизу, но пока еще была чересчур молода для этого. Широко распахнутые синие глаза Нави были доверчивыми и такими же прозрачными, как высокое осеннее небо над их головами. В обычной шкуре Ильяни видела ее иначе – добротой, укутанной в тепло летнего полудня. Сейчас это ощущение тоже присутствовало, но его дополнял этот хрупкий и нежный образ, так не вязавшийся с тяжелым ощущением, что исходило ото всех остальных двуногих. Мгновение задержавшись на месте, она сорвалась в бег, задыхаясь от радости встречи и ни о чем не думая. И почти что налетела на Нави, хватая ее за руки, отчего та вздрогнула и уставилась на нее широко распахнутыми глазами, опушенными густыми черными ресницами, будто подведенными углем. - Нави! – вскрикнула Ильяни, ощущая наслаждение оттого, как рождается золотистый смех внутри ее груди и поднимается наверх, срываясь с губ песней счастья. Это тоже было чудесным у двуногих – возможность смеяться вот так, прямо в голос. – Я тосковала, Нави! Как хорошо, что ты здесь! - Кто ты? – удивленно заморгала она, хлопая ресницами и рассеяно улыбаясь. Глаза ее пристально вглядывались в глаза Ильяни, и та поморщилась от удовольствия, мотая головой, как делала всегда, когда Нави смотрела на нее. - Не узнаешь меня? – спросила она, склоняя голову набок и глядя немного исподлобья, щеря зубы и совсем не беспокоясь, что подумают об этом остальные. Ведь это была такая радость встречи, такая пьянящая радость! Вот здесь и крылся ответ на ее вопросы: эта радость была гораздо сильнее и пьянее, чем в ее обычной шкуре, ровно во столько же раз сильнее, во сколько слабее стали зрение, слух и нюх. Должно быть, двуногие просто развили в себе другое место – сердце, которое сжималось и пело, и плакало, и смеялось, и кричало, и невыносимо билось, и вряд ли оно могло видеть меньше, чем их глаза. А сердце Нави было самым чистым и сильным из всех, какие когда-либо встречались Ильяни. И его переполняла Песня, самая чистая и самая сильная, чище трели жаворонков в омытом первой росой рассветном небе – теперь Ильяни могла видеть эту красоту своим сердцем. Потому и сверкнуло узнавание в синих глазах Нави, и огромное счастливое удивление заставило ее лицо полыхнуть ослепительной радостью встречи. - Ильяни?! – вскрикнула она, хватая ее руки в ответ, хоть никогда и не видела ее в человечьем теле и не знала, как она выглядит, но узнавая ее так, как могли только двуногие – узнавая своим сердцем. А потом притянула к себе и обняла крепче крепкого, и это было гораздо приятнее, чем когда ее пальцы касались грубой шерсти на загривке Ильяни. Потому что, похоже, это мягкое и слабое, мерзнущее и болящее тело было создано для чего-то гораздо большего, чем охота или бой, или бег по лесу среди снежной пороши и лунного света. Оно было создано для того, чтобы переполняться счастьем, и Ильяни очень захотелось, чтобы те матерые старики узнали это. Но не сейчас. Она закрыла глаза, утыкаясь носом в плечо Нави и вдыхая запах лета и земляники. Как хорошо, что она пришла!