Легко, светло и никому не больно

Дни для новоявленного Шень Цинцю проходили легко и свободно — эрудиции вчерашнего выпускника хватало, чтобы учёба юных учащихся пика Цинцзин не прервалась. Её даже было избыточно много — и Шэнь Цинцю уже привычно покрывал матами чёртового автора этого мира, Самолёта-что-б-его-Пронзающего-Небеса — каждый раз, когда с его уст срывались привычные ему понятия, адепты встречали их широко распахнутыми глазами. И это было бы даже смешно — если бы эти дни не сменялись ночами. Ночами, полными боль и кошмаров. Привычно отправив отдыхать дежурящего недалеко от бамбуковой хижины часового, Шэнь Цинцю готовился к моменту, когда зашедшее солнце обозначило окончание вечера. Это было непривычно — живший на севере Шэнь Цинцю привык к долгим, словно текущее масло, вечерам; на Цанцюн Шань же солнце, словно скромная девушка, быстро скрывалось за частоколом гор, скрыв Цанцюн за чёрной завесью. И даже разум заядлого читателя литературы среднего пошиба не мог долго бороться с наступившей темнотой — сон приходил всегда. А с ним — то ли дар, то ли проклятье — каждую ночь Шэнь Цинцю наблюдал жизнь того, чьё тело невольно занял. Был невольным наблюдателем — щурил глаза, скалился, сражался за каждую минуту чужой жизни, и эта жизнь утекала через его пальцы. Шэнь Цзю сжимал кулаки — Шэнь Цинцю чувствовал, как неровные ногти впивались в слишком нежную для попрошайки кожу; Шэнь Цзю ударял — Шэнь Цинцю бил. Видел неловкую, взволнованную, но такую жизнеутверждающую улыбку на лице Ци-гэ ночью, а днём замечал такую же на лице Юэ Цинъюаня, навестившего приходящего в себя шиди, чья ци так и не успокоилась после потери сознания на вступительных испытаниях. — Я настаиваю, что тебе слишком рано возвращаться к преподаванию, — произнёс Юэ Цинъюань, отняв пальцы от запястья. Шэнь Цинцю тут же легко взмахнул рукой — и широкий рукав скрыл светлую, почти белую кожу, оставив не укрытыми только кончики пальцев. — Этот Шэнь благодарит главу Юэ, но шиди Му неоднократно осматривал меня и подтвердил, что теоретические занятия не помешают восстановлению, — Шэнь Цинцю едва сдерживал яд в голосе — минувшей ночью Шэнь Цзю изломанной куклой остался взаперти в поместье Цю, наивно веривший в возвращение друга детства. Шэнь Цинцю чувствовал в себе чуждый, но такой родной яд, оседавший в сердце, но пока держал его внутри, не изливал на гостя. — И если глава позволит, этот Шэнь вернётся к ученикам. И, поднявшись, он первым покинул пределы крытого павильона, оставив Юэ Цинъюаня в одиночестве. Он не видел, как тот достал что-то блестящее из рукава и с волнением уставился в глянцевую поверхность… Так и тянулось время, наполненное мелкими, почти рутинными делами; Шэнь Цинцю изучал мир настоящего под светом солнца, в ночи же — прошлое. Нож был в руках Шэнь Цзю — кровь пятнала кожу Шэнь Цинцю; Цю Цяньло, У Яньцзы, бесчисленное количество слабых заклинателей… Чем больше их становилось, тем сильнее Шэнь Цинцю старался перекрыть эти воспоминания — не смел лить яд своего сердца на юных адептов. Он смотрел в их глаза, полные взволнованной надежды, и закусывал язык, не позволял колкости сорваться с губ. Ученики же, видя подобные изменения, лишь сильнее старались, расцветали ярче, чем только радовали своего шицзюня. Шэнь Цинцю дал время — им, себе — прийти в себя. Досмотреть видения прошлого, которые, как он надеялся, раскрыли бы ему причину его попадания именно в это тело, вспомнить, восстановить навыки — прежде чем позволить адептам вернуться к выполнению разных заклинательских заданий — чем невольно вновь изменил мир. — Шицзюнь, ваш чай, прошу, — Лань И с поклоном поставил на стол поднос с едва заметно парящим чайничком и крохотной чашкой. Шэнь Цинцю благосклонно ему улыбнулся и кивнул, позволив старшему ученику покинуть бамбуковую хижину. Оставшись в одиночестве, Шэнь Цинцю налил себе чай и сделал крохотный глоток, довольно выдохнул — напиток был просто потрясающим. Скосив взор на дверь, он в очередной раз задал сам себе вопрос — почему Шэнь Цинцю в оригинальном романе сменил такого удобного — он не врал себе, Лань И был очень удобен в качестве правой руки — старшего ученика на Мин Фаня. Шэнь Цинцю по роману помнил его отталкивающим персонажем, годным только на пушечное мясо главному герою, близкое же знакомство с пока ещё совсем ребёнком только добавило вопросов — Мин Фань оставался обычным ребёнком. Оставив очередной вопрос в подвешенном состоянии, Шэнь Цинцю допил чай и, привычно отпустив дежурного, принялся готовиться ко сну. В воспоминаниях-видениях оставался один день до злосчастного испытания, изменившего всё…