Орлёнок и ангел

      Он задыхается. Он знает, что болен столь же смертельно, как его светлый ангел-хранитель — так Франц называет её, свою бледную, тонкую, тающую день ото дня русскую графиню.       Францу страшно её потерять. Она появилась в его жизни, как чудо, как живительный глоток прохладной чистой воды после стольких лет иссушающего одиночества.       Франц очень молод, но большая часть его жизни прошла в заточении — в золотой клетке, куда его, Орлёнка, прекрасную, гордую, вольную птицу, поместили насильно, подрезали крылья, приковали золотыми цепями. Мать бросила его на попечение деда, австрийского императора, и зажила в своё удовольствие, получив в полное распоряжение маленькое итальянское герцогство. Франца же заставили забыть своего великого отца, заставили говорить и думать исключительно по-немецки…       За ним постоянно следили, казалось, он и шагу не может ступить по своей воле — и всё же судьбе было угодно свести его с Софи. Впервые они встретились на дипломатическом приёме (муж Софи, граф Шувалов, был секретарём русской миссии в Вене). Францу хватило одного взгляда этих больших, немного печальных, нездешних голубых глаз — сердце юноши, ещё ни разу не ведавшее любви, тут же сдалось в плен. Он, красивый, статный, в туго затянутом белом офицерском мундире, чувствовал себя таким нелепым и неловким, когда пригласил графиню на танец. Софи заговорила с ним первой, пока они кружились в вальсе.       — У вас такие печальные глаза.       — Значит, они — отражение ваших.       Софи улыбнулась как-то странно.       — Разве у меня печальные глаза?       — Да, — выдохнул Франц, любуясь нежными чертами бледного лица в обрамлении светло-белокурых локонов. — Я бы сказал, что вы очень несчастны, хоть и не знаю, отчего.       — Поверьте, в моём несчастии нет ничего примечательного, — почти смеясь, но без весёлости ответила она. — Я замужем за человеком, которому важны лишь деньги и карьера — для женщины этого довольно, чтобы чувствовать себя несчастной.       — Я понимаю вас, — это было сказано с неожиданной горячностью. — Я знаю, что это такое — жить, как птица в клетке… вы ведь чувствуете себя так? — Франц пьянел рядом с ней, заливался болезненным румянцем, дыхание его сбивалось. — Но будь я вашим супругом, вы всегда были бы во главе моих помыслов.       Софи вдруг посмотрела на него очень серьёзно.       — Не бросайтесь такими словами, герцог.       Это церемонное, формальное обращение обдало его ледяным душем. Франц замолчал, закрылся в себе, он уже пожалел, что заговорил с нею слишком прямо и откровенно…       — Я обидела вас?       Голубые глаза взглянули на него с щемящей нежностью и искренним сожалением.       — Нет, нет, прошу вас, не обижайтесь. Со мной ещё никто не говорил так, как вы.       Она чувствительно сжала его руку, и сердце Франца, воспряв, забилось учащённо и почти радостно.       Франц протанцевал бы с Софи весь вечер, если бы только не вездесущие глаза и уши канцлера Меттерниха — и сам канцлер, и его люди бдительно следили за юным герцогом Рейхштадтским, словно он был опасным преступником и заговорщиком, а не внуком австрийского монарха. Но всё же Францу удалось перемолвиться с Софи ещё парой слов на прощание.       — Я льщу себя надеждой вновь встретить вас в Шёнбрунне, графиня.       — Софи, — вдруг поправила она его, и Франц, счастливый, с влюблённой улыбкой поцеловал ей руку. — Я буду считать минуты в ожидании нашей встречи. До свидания, Франсуа.       Последние слова Софи произнесла на французском — о, если бы их услышал кто-нибудь поблизости, то, верно, записал бы в заговорщицы и графиню Шувалову.       Судьба оказалась благосклонна к ним хотя бы на краткое время, думает Франц. Редкие, но столь желанные встречи с Софи стали для него смыслом жизни, а томительная разлука не остужала чувства, но лишь сильнее разжигала любовь в его сердце. И всё же их счастье с самого начала было зыбко, словно туманная дымка над утренними полями…       — Меттерних ищет предлога выслать моего мужа в Россию, — сказала однажды Софи, лёжа в объятиях Франца. Под покровом ночи юноша сбежал из своей царственной тюрьмы только ради этих нескольких часов рядом с любимой. — Всё это лишь для того, чтобы мы с тобой не могли более видеться…       Софи вдруг обхватила его лицо руками и стала покрывать нежными отчаянными поцелуями. Она горячо целовала Франца, гладила его светлые кудри и зарывалась в них пальцами, прижималась к нему своим белым, бледным телом, которое он всегда ласкал с такой страстью и восхищением…       Франц хотел бы пообещать Софи, что не допустит её отъезда, что они непременно встретятся снова и будут вместе… но разве мог он утешать её ложью? Бессилие что-либо изменить убивало его. Орёл, нет, даже не орёл, а Орлёнок с подрезанными крыльями, он не мог ни вырваться сам, ни улететь с Софи куда-то далеко, где никто и ничто не станет мешать их счастью.       Расстались они тогда лишь под утро. Франц уже было затворил за собой дверь, но вдруг услышал кашель — громкий, мучительный, удушающий. Так хорошо знакомый ему самому. Юноша бросился обратно и обнаружил Софи — всё ещё с распущенными волосами, в одной тонкой ночной сорочке — на полу, вцепившуюся в столик. Она прижимала ко рту край сорочки, будто пытаясь заглушить кашель… Когда Франц, побледневший от волнения, смог протянуть ей стакан воды, Софи подняла на него покрасневшие от слёз глаза — её взгляд был больным и обречённым. Франц заметил кровь на губах Софи, на белоснежной ткани…       Как и он сам, Софи давно уже отмечена Смертью.       Почему? Франц не знает ответа на этот вопрос. Может, это несправедливое отсроченное наказание за грехи отцов?       Софи однажды назвала его отца «великим» — Франц был горячо согласен с этим, но не ожидал, что и Софи думает так же. «Даже мой отец, — улыбнулась она, — мой настоящий отец так считал, хоть они и были врагами».       Но, быть может, тысячи жизней, загубленных французским и русским императорами в погоне за славой и величием, должны быть искуплены не только их собственными страданиями и смертью?       Франц размышляет обо всём этом, сжимая в руке миниатюрный портрет возлюбленной, и пытается бороться хотя бы с приступами кашля — на платке уже обозначился замысловатый кровавый узор. Если бы только сбежать вдвоём ото всех… если бы… Они провели бы вместе последние отмеренные им месяцы? недели? дни? — раз не могут провести вместе вечность.       Шаги… Франц уже издалека узнаёт походку ненавистного Меттерниха и скрывается, не желая попасть в поле зрения канцлера. Юноша слышит, как Меттерних разговаривает с кем-то, и вдруг замирает, услышав дорогое сердцу имя.       — Софи Шувалова? Какое несчастье, — в деловитом голосе Меттерниха нет и капли искренности. — Она была ещё так молода и свежа… Впрочем, чахотке нет до этого никакого дела. Что ж, теперь нам не нужно думать, как выслать графа Шувалова из Вены. Он может уехать по вполне уважительной причине — похоронить жену, как полагается… где-нибудь поближе к её венценосному батюшке.       Мир темнеет перед глазами Франца.       — Князь, возможно, это важно…       Франц едва способен понимать, что говорит канцлеру собеседник — кажется, кто-то из его ближайших наушников и шпионов.       — Что же?       — Это касается герцога Рейхштадтского. Графиня умерла, сжимая в руках его портрет.       Меттерних лишь усмехается.       — В самом деле? Нет, это уже не важно, но крайне… занимательно. Дочь императора Александра умирает, сжимая в руках портрет сына Наполеона. Великолепный сюжет для кого-нибудь из наших поэтов-романтиков, не находите?       Франц не в силах даже взорваться ненавистью к Меттерниху. Он задыхается сильнее прежнего и видит перед собою лишь бледное, как будто прозрачное лицо Софи, нежный, полный любви взгляд её голубых глаз…       Орлёнок, попытавшись взлететь, камнем падает вниз и разбивается. Франц лишается чувств.       Сегодня светлый ангел-хранитель навсегда покинул его.