Тайна в их глазах

Всадник в красной котте* с белым остроконечным крестом на груди резко осадил лошадь. Комья влажной, изжёванной дождем, земли полетели из-под копыт прямо на остов изогнутых рельс с остатками шпал, уходящих от земли вверх на два метра в высоту и обрывавшихся там в пустоте. Лошадь, недовольно всхрапнув, попыталась встать на задние ноги, но опытный наездник не позволил ей это сделать. Зарядивший ливень мешал обзору сквозь узкие прорези топхельма**, а промокшая насквозь котта бесформенной грязной тряпкой облепила стальную кирасу. Всадник, однако, упрямо ехал вперёд, петляя между попадающимися иногда огромными воронками в земле, рытвинами и оврагами – так и не зажившими шрамами этой несчастной планеты. Чёртова деревня, чёртова ведьма! А хотелось лишь одного… При свете огромных монастырских свеч открыть очередной фолиант, чудом уцелевший века назад после «Катаклизма», и заняться переводом с незнакомого языка. Пока остальные братья-члены ордена, не таясь, могли щупать девок и пить вино, он, младший сын барона Августа Бахрейма, был верен уставу и принесённым клятвам. Наверное, вся эта совокупность черт характера, позволявшая без труда опознать в нём исполнительного служаку и ответственного военного, и послужила однажды поводом к его переводу в столицу, в высшую резиденцию Иоаннитов. И вот теперь, из-за смерти единственного сына генерала их ордена в этой нелепой бойне в харадском лесу, он был сослан в отдалённую деревню на севере страны. А что он мог сделать тогда? Он, Маттео Бахрейм, не нянька для возжелавшего славы пацана, который не только ослушался воли отца, но и ещё стал причиной неразберихи и огромных потерь со стороны сражавшихся в тот вечер с врагами иоаннитов. Шлем всадника скрыл, как его тонкие, тронутые застаревшим шрамом от топора наёмного убийцы, губы растянулись в горькой усмешке. Мчась сквозь ливень, Маттео невидящим взором смотрел сквозь стену дождя, видя перед собой совсем иную картину. Крики раненых и стоны умирающих сжали, словно в кулаке, клочок вспаханной копытами лошадей земли на опушке леса, где потомки переживших «Катаклизм» деревьев изгибались корявыми и вздутыми стволами в вечереющее небо. Уже начали проступать первые и самые яркие звёзды. Увидев, что дёргающееся в агонии тело Клауса подняли на копьях два вражеских пехотинца, Маттео взревел. Нет, ему не было жаль мальчишку. Избалованный сынок генерала заслуживал смерти и пострашнее. Но не в его, Маттео, отряде конных латников и не в этой чёртовой битве, устроенной генералом ради захвата земель чужого ордена! Вечная резня за власть… За лишнюю возможность жрать из золотой посуды и срать в золотой же горшок. Вот и цена не заставила себя ждать. Единственный наследник Отто фон Дулрага прямо в эту секунду, корчась в воздухе, бесславно подыхал от рук вражеских копейщиков. Шлем полетел на землю. Он неожиданно стал мешать обзору. Иссиня-чёрные вьющиеся волосы рассыпались по плечам, и, подняв полуторник*** в воздух, рыцарь обрушил всю свою безысходную ярость на противника, ловко снося головы и наотмашь разрубая не защищённые сталью тела, пробиваясь к валяющемуся под ногами пехоты и копытами конницы мёртвому телу. Переломанные древки копий торчали из тела генеральского сына, окрасив разодранную котту красными пятнами, которые с каждой секундой увеличивались в размерах. Поздно. Как же поздно… Эта беспощадная атака гнева и ярости, когда даже конь рыцаря, чуя состояние своего седока, встав на дыбы, проломил копытами череп одного из замешкавшихся копейщиков. Уже позже, незадолго до рассвета, Маттео, словно мешок с картошкой, сбросил в телегу с трупами тело Клауса. Паж-подросток отыскал где-то топхельм рыцаря и теперь с ужасом в глазах протягивал изрядно помятый шлем и выпавший из него подшлемник рыцарю. Маттео, даже не взглянув в сторону юноши, молча зашагал к своей лошади прочь от телеги. Седой, с желчного цвета кожей, фон Дулраг был безутешен. Возможно, будь у него больше власти и меньше ума, он казнил бы Маттео, несмотря на успех проделанной им военной кампании. Но в тот страшный вечер в харадском лесу погибли многие знатные рыцари. И по вине генеральского сына, в том числе. Однако в тот миг, когда Отто фон Дулраг, облачённый в траурные чёрные одежды, ещё даже не успевший бросить последнюю горсть земли на гроб сына, вручал рыцарю охранительную грамоту со своей личной печатью, Маттео не сомневался, что отправляется в ссылку. И повод был найден просто идеальный. Даже возмутившимся было иерархам ордена не к чему было придраться, когда генерал объявил о необходимости избавить одну из деревень от козней ведьмы. И, действительно, кому как не герою-иоанниту, не проигравшему за последние десять лет ни одной битвы, защищать благочестивых и мирных крестьян? Именно поэтому Нортгемптон, растворившийся за стеной дождя, встречал уныло поскрипывающей и облупившейся деревянной вывеской промокшего и уставшего рыцаря на взмыленной лошади. Деревня была небольшой: обыкновенный рассадник вшей и крыс, как большинство подобного рода деревень. Пресмыкающийся староста отдал знатному гостю свою спальню и со страхом и подозрением выслушал просьбу принести горячей воды для умывания. Две дебелые дочери старика бледными тенями бродили по дому, запуганные и безликие. Они бросались врассыпную, стоило им попасться рыцарю на глаза. В грязном коридоре прямо на полу сидел голый чумазый мальчик и стучал по дощатому полу грубо вырезанной деревянной лошадкой. В ожидании, пока домочадцы принесут воду и застелят относительно чистые и менее драные простыни в его новой спальне, Маттео подошёл к мальчику. Ребёнок, увлечённый игрушкой, казалось, не замечал незнакомого мужчину в доме. Пожелтевшие белки глаз и рудименты жабр за ухом, как и шесть пальцев на обеих руках его отца, говорили о том, что рыцарь попал в обыкновенную деревню потомков «вырожденцев», что делало ещё более странным нападение на них ведьмы. Вздохнув, Маттео достал кинжал из богато инкрустированных ножен и склонился над мальчиком. Деревянная игрушка без труда выскользнула из шестипалой ручки в широкую ладонь рыцаря, обтянутую кожаной перчаткой. Стружка посыпалась на пол, а мальчик заворожённо наблюдал, как из-под пальцев незнакомца рождается чудо: красивый игрушечный конь. Когда дверь спальни открылась, и из неё наконец-то вышли домочадцы, рыцарь с облегчением вздохнул. Убрав кинжал и вернув лошадку ребёнку, Маттео направился в спальню. Нужно было отдохнуть и подготовиться к завтрашнему дню. Ему предстояло везти беременную жену старосты к повитухе в соседнюю деревню. Выехали ещё засветло. В телеге сидела необъятных размеров беременная женщина. Казалось, она носит в себе сразу пятерых, чему Маттео бы не удивился. После «Катаклизма» прошли сотни веков, но вот такие деревни и даже целые города людей, в которых мутации предков очень сильны, встречались довольно часто. Иоаннитский орден был одним из тех, чьи адепты защищали вырожденцев от ярости дремучих и необразованных людей, видящих в непохожих на них нечто враждебное, а то и вовсе наказание божье за грехи. Само возникновение таких поселений было следствием изгнания «иных» из городов и деревень «правильными» людьми, не «заклеймёнными» богом. Всю ночь мешали спать клопы и шорох на чердаке. И теперь, сидя на своей гнедой лошади, Маттео, стараясь не клевать носом, думал о мальчике и его игрушке. Игрушки самого Маттео были из золота. Он доигрывал ими вслед за старшими братьями. Рано научился читать, лучше всех держал меч. Он делал всё, лишь бы его заметили и вспомнили о его существовании. Да, он был сыт, не беден, получил образование, но никогда не чувствовал себя желанным и, тем более, любимым. Отец и мать ждали дочь, чтобы та была помощницей баронессе и услаждала взор отца искусной вышивкой, а слух – пением. Однако вместо дочери родился шестой мальчик – слабый и болезненный. Август Бахрейм с надеждой думал, что сын не выживет. Но, как назло, нежеланный ребёнок выжил – и не просто выжил! От бесконечных драк с братьями и их издёвок он стал сильным и сообразительным. Благодаря лучшим учителям и книгам он стал умным. А от нелюбви и ненужности – замкнутым, независимым и упрямым. Но в пятнадцать лет его отдали в орден, потому что никакого наследства и перспектив, кроме дворянского титула, его не ждало, а значит, незачем было кормить лишний рот. Иоанниты оценили по достоинству таланты неофита. И вот уже через шесть лет преданной службы на благо общины Маттео перебрался в генеральную цитадель Лондиниума… Рыцарь понял, что всё-таки задремал в седле, когда тревожное ржание лошадей прорвалось в тягучие, словно патока, образы его прошлого. Вздрогнув, он распахнул глаза и в прорези шлема увидел, что перед повозкой стоит фигура, закутанная в плащ. Рассвет едва начинался, и неестественной казалась тишина вокруг, словно разом смолкли все птицы, и исчез даже ветер. Беременная женщина и ее дочери, одна из которых изначально управляла повозкой, прижавшись друг к другу, с ужасом смотрели на приближающуюся тёмную фигуру. Маттео, пришпорив лошадь, направил её на незнакомца. Лезвие меча блеснуло в лучах восходящего солнца. Не ожидавшая отпора, фигура вздрогнула и отпрянула в сторону. Меч рассёк пустоту. Спрыгнув с лошади, Маттео бросился было на незнакомца, но отчего-то застыл в нерешительности. Складки ветхого, покрытого заплатками плаща из грубой ткани облегали определённо женскую фигуру, лицо которой было скрыто под огромным капюшоном. Незнакомка медленно обернулась к тихо скулящим в телеге женщинам, а потом снова посмотрела на рыцаря. Маттео не видел её лица, но не сомневался, что она рассматривает его в ответ. Он не чувствовал страха, а сон как рукой смахнуло. И лишь какой-то трепет родился в груди, похожий на тот, что он испытывал, только находя в монастырской библиотеке уцелевший после «Катаклизма» фолиант. Неожиданно фигура в плаще резко взмахнула левой рукой, и лошадь рыцаря за его спиной, дико заржав, встала на дыбы. Маттео бросился к ней, чтобы схватить под уздцы, а когда обернулся, незнакомки уже не было. И только птичий гомон радующихся новому дню птиц показался оглушительным. До деревни они доехали уже к полудню. Маттео не сомневался, что столкнётся с ведьмой снова, как не сомневался и в том, что это была именно она. Поэтому, оставив женщину с двумя дочерьми в доме повитухи на попечении местного старосты, он вернулся назад, однако об утренней встрече на дороге рассказывать никому не стал. Вместо этого, помыв и покормив лошадь, он решил внимательно осмотреть поселение. Убогие лачуги и землянки. Грязь, неустроенность. Словно осколки разбитой чашки, которые попытались склеить вместе, но, как ни старайся, прежнего, целого вида не вернуть. Дети, копошащиеся в этой же грязи, и лающие своры собак. Напуганные женщины, берущие воду из колодцев, заросшие угрюмые мужчины, со страхом и презрением глядящие на широкоплечего рыцаря с гривой кудрявых иссиня-чёрных волос. Его гладко выбритое лицо резко контрастировало с этими обветренными, загорелыми, обросшими мордами – именно мордами – вырожденцев. Аномалии были у каждого. В основном – в виде рудиментов лишних глаз или даже полностью оформившихся жабр на шее. Но встречались и патологические, вроде конечностей, похожих на лошадиные ноги или медвежьи лапы. Такие люди в основном лежали у своих жилищ, а женщины кормили их с ложек или давали воды в черпаках. Встретилась даже двухголовая собака, пугливо перебежавшая дорогу. Почему именно они? Что ведьме могло от них понадобиться? Чем можно поживиться у этих нищих и обездоленных людей? Всё, что рыцарь знал о ведьмах, было почёрпнуто им из книг орденской библиотеки. Некоторые радикальные ордена ведьм сжигали. В одном из сохранившихся фолиантов «Катаклизма» Маттео нашёл необычную запись о том, что ведьмами раньше называли знахарок и повитух. А мужчины-лекари начали охоту на них, чтобы убрать конкуренток в повивальном деле. Тогда погибли многие сотни ни в чём не повинных женщин. А что происходит теперь? Считалось, что ведьмы обладают неким знанием, которое они смогли сберечь и передать через поколения после «Катаклизма». Редко кто из членов орденов встречал ведьму, поэтому информации о них практически не было. А чтобы ведьма терроризировала целое поселение, случалось и того реже. Обойдя каждый двор, Маттео решил вернуться в дом старосты, чтобы поесть. Мужчина не отдавал себе отчёта, насколько все его мысли сконцентрировались на встреченной им ведьме. Он с трудом удерживал себя от того, чтобы броситься на её поиски, прекрасно понимая, что, чтобы встретить её снова, потребуется наживка. Рыцарь не заметил, как дорогу ему перегородили двое угрюмых мужчин, один из которых грубо толкнул его плечом. – Что, обритый, девок наших высматриваешь? В ваших орденах, поди, мужики только друг друга сношают? Маттео отшатнулся от неожиданности, но потом спокойно посмотрел на поселян. Покрытые струпьями лица. У одного отсутствовал глаз. Заляпанное нечистотами тряпьё, заменявшее им одежду. Рыцарь почувствовал жалость. Он знал, что мог, даже не используя меча, убить обоих, но зачем? Отнимать жизнь у тех, кто и не знает, что такое жизнь, а просто существует изо дня в день. Словно животное, ведомое одними лишь инстинктами. Вот и сейчас. Агрессия. На того, кто выбивается из твоей стаи, кто одним своим видом говорит о том, что есть другие: наверное, опасные и угрожающие твоему виду. Второй крестьянин, не говоря ни слова, сплюнул себе под ноги и, дико зыркнув исподлобья, сжал кулаки. В следующую секунду он набросился на Маттео. Кулак проехался по скуле, и неожиданно волна ярости вспыхнула в сердце рыцаря. Он не был виноват в их нищете, увечьях и убогости. Не из-за него века назад ядерный взрыв изуродовал планету, сместив материки и поменяв океаны. Он ничем не лучше их, и не его им нужно ненавидеть, а алчность и жестокость предков, сгубивших цивилизацию. Но, схватив драчуна за грудки его обветшалого одеяния и почувствовав, как ткань расползается под крепкими ладонями, Маттео ощутил, что ярость испаряется. Оттолкнув нападавшего с такой силой, что тот повалился на землю, он бросил в сторону стоявшего грубияна: – Глупцы! Не сказав больше ни слова, он зашагал прочь. Через два дня Маттео сопровождал старосту деревни на ярмарку: три грубо сколоченных телеги, две из которых загружёны зерном и овощами, а в третьей – староста с двумя мужиками и их жёнами. До самых ворот за их обозом со звонким лаем бежала, волоча по земле вторую мёртвую голову, собака, привязавшаяся за эти дни к рыцарю и теперь показывающая ему свою полезность. Но сейчас Маттео думал о другом. Напряжённо всматриваясь в лес по обе стороны тракта, он поминутно вытирал рукой пот со лба, который струился по лицу ручьем. Солнце палило немилосердно. Наконец, позади за поворотом остался собачий лай, и дальше они уже ехали в тишине, нарушаемой только скрипом телег, подпрыгивающих на камнях, да негромкой перебранкой одного из мужиков со своей женой. Мучила жажда. Фляга опустела ещё на половине дороги, и теперь Маттео, вдыхая раскалённый воздух вперемешку с солёным потом, сожалел, что не взял вторую. Внезапно крестьянские лошади замерли, как вкопанные, упрямо отказываясь тащить телеги дальше, и принялись отвечать скорбным ржанием на удары хлыста. Даже Маттео пробрал озноб при взгляде на материализовавшуюся, словно из воздуха, уже знакомую ему фигуру в плаще. Как будто не замечая ничего вокруг, она двинулась на путников, и рыцарь затылком чувствовал страх, сковавший сидящих в телеге. Жадно вглядываясь в незнакомку, Маттео направил лошадь в её сторону и, приблизившись, заметил, как женщина вздрогнула, словно очнувшись от транса. Ведьма застыла на месте. Маттео чувствовал, как его рассматривают, и поймал себя на том, что сам жадно изучает фигуру, укрытую плащом, в надежде увидеть хоть что-то под глубоким капюшоном. Он не заметил, как спешился. Женщина по-прежнему не издавала звуков и не шевелилась. Рыцарь непроизвольно сделал шаг навстречу. Словно выйдя из оцепенения, ведьма вздёрнула вверх руки, развернув ладони в сторону мужчины. Лошадь за его спиной, всхрапнув, бросилась прочь под ржание начавших беситься крестьянских коней. Одна из телег с продовольствием опрокинулась, высыпав всё содержимое в дорожную пыль. Маттео сделал ещё один шаг вперёд, не обращая внимания на раздающиеся позади вопли крестьян. Фигура в плаще замерла. Маттео стоял на расстоянии вытянутой руки от неё, не отрывая глаз и, кажется, забыв, как дышать. Внезапно он услышал низкий грудной голос, донёсшийся из-под капюшона: – Да кто ты такой?! Кисти рук женщины снова вспорхнули вверх и скинули с головы капюшон. Рыцарь с шумом выдохнул воздух. С изуродованного лица на него внимательно смотрели абсолютно белые глаза с тонкими, едва различимыми, чёрными точками зрачков. Вместо носа – чёрные дырки, а ломкие блёклые волосы собраны на затылке в пучок. Но больше всего в глаза бросалось отсутствие кожи на левой щеке. Маттео видел ровные зубы в обрамлении дёсен, жил и лицевых мышц. Однако ни один мускул не дрогнул на его собственном лице. Он жадно смотрел в устремлённые на него глаза, в которых плескалась злость. – Я не понимаю, почему на тебя ничего не действует!? – воскликнула ведьма. Но рыцарь и сам не знал, почему. Кивнув за спину Маттео и этим движением словно напомнив ему, что в этом внезапно сузившимся до них двоих мирке есть кто-то ещё, ведьма яростно продолжила: – Это вшивое отребье могло меня прокормить! Но из-за тебя я не ела уже несколько дней! Ты помешал мне в прошлый раз и мешаешь теперь! Что тебе нужно?! Рыцарь молчал. Ему казалось, что здесь и сейчас есть только они. Эти злые глаза видели только его. Во всей Вселенной в этот миг для них не существовало больше никого. Только он один. Никому не нужный младший сын барона, затворник в ордене, нелюбимый рыцарь. Какой-то непонятный огонь полыхал в груди Маттео, давая ощущение нужности. Здесь и сейчас, для этой странной больной женщины существовал только он. Вся её ярость и возмущение были устремлены на него. Что-то, что он не испытывал никогда, затопило все органы чувств, колоколом стуча в висках и искрясь на периферии зрения. Ведьма, гневно сжав кулаки, резко дернулась навстречу рыцарю. Злость в её глазах, подобно алхимическому элементу, смешалась с отчаянием и тоской. – С ними я могла забыть, насколько изуродована сама! По сравнению с этими дикарями меня хотя бы не мучают вши, и я могу забыть о своих мучениях! А что мне делать теперь?! От отчаяния голос женщины сорвался на крик: – У меня больше нет сил искать другую деревню и, более того, быть уверенной, что там не объявишься ты или тебе подобные! Маттео, не контролируя себя, наклонился к женщине, и его губы нежно коснулись чужих изуродованных губ. Ведьма, отшатнувшись, зажала ладонью рот. Но в её глазах не было страха, а гнев сменился удивлением. – Что ты делаешь? – с трудом выговорила она. Но рыцарь, стоявший перед ней, уже принял решение. Он не мог позволить себе потерять эту женщину теперь, когда его существование вдруг обрело смысл, и решение было слишком очевидным и единственно возможным для него. Маттео больше не хотел быть один. Он не мог отпустить её. С громким шелестом меч выскользнул из ножен. Маттео медленно обернулся к притихшим и перепуганным крестьянам, казавшимся теперь всего лишь соломенными человечками в огромной телеге. Губы рыцаря непроизвольно тронула улыбка. – Тебе не придётся искать другую деревню. Потому что эта теперь будет твоей.