ядерная физика

Легасова, как ученого, привлекали умные и образованные люди. Особенно те, кто понимал за ядерную физику на отлично и мог не только с легкостью обсудить работу АЭС, но и поговорить на те темы, которые затрагивали более серьезные и сложные вопросы данной специальности. Одним словом, Валерий искренне проникся симпатией к Хомюк и к ее знаниям, которыми женщина не просто владела, но использовала те с блеском, каждый раз подкидывая новые и новые идеи, а также напоминала о том, что может в тот или иной момент происходить внутри активной зоны. И не боялась ведь находиться в Чернобыле — сама приехала, чтобы добраться до Легасова, правда, все равно Ульяне уехать пришлось. Кто, собственно, если не она, расспросит ответственных за произошедшее в ту самую ночь? Валерий, как ни старался, ответа так и не нашел. От того и скучал немного по коллеге, потому что свежего взгляда на проблемы не хватало явно, ведь собственные мысли замылились до такой степени, что выход порой был виден не сразу. Но рядом люди были понимающие, грамотные. Дело шло, пусть и не теми темпами, которыми хотелось. — Нейтроны же как пули, да? — Вопрос Щербины сбивает с любых мыслей, из-за чего химик поднимает на ликвидатора долгий взгляд, моргая, кажется, не переставая. — Да. Да, что-то вроде того, — Отвечает чуть погодя, словно пытается понять мужчина мотивы данного вопроса, но спотыкается тот о какой-то довольный вид Бориса Евдокимовича, да о кивок его вместо обратного ответа. А после чиновник и вовсе уходит, оставляя Легасова один на один с новыми мыслями в голове. Потому что это было странно. И немного нелепо, если честно. Самую малость. И закрыл бы глаза на это Валерий Алексеевич, и забыл бы напрочь о том, что случилось, но товарищ Щербина на том не остановился: в самые подходящие и не очень моменты тот делился какими-то фактами об АЭС, кои, естественно, были известны ученому давным-давно, но никак тот предположить не мог, что партийный деятель обладает хотя бы минимальными начальными знаниями той самой ядерной физики, которую легкой нельзя было назвать ни с какой из сторон. Все бы хорошо, да природу подобных выходок обнаружить было трудно для человека, который в людях не разбирался от слова совсем. И самым логичным, простым и правильным оставался диалог с Борисом, который Легасов откладывать в долгий ящик не собирался: — Борис Евдокимович, дело есть, — Начинает строго, словно перед ним студент, которого отчитать нужно за провинность, а затем смягчается моментально, стоит в глаза Щербины заглянуть. Было в них что-то неясное, но теплое, домашнее, — Борис, что происходит? Я впечатлен, безусловно, твоими познаниями, но к чему это? — Да я.. — На лице Легасова удивление искреннее, неподдельное, ведь никогда не видел ликвидатор как мнется чиновник, словно слов найти не может, — ..как бы тебе так, ну.. — Изумление переходит в улыбку, из-за чего оба мужчины замолкают, имея возможность лишь смотреть друг на друга как-то глупо, как-то по-детски, — Тебе ведь нравится, что ты можешь поговорить с Ульяной о реакторе, а я с тобой поговорить об этом не могу, только лишь слушать. Вот и решил книжек почитать да ума набраться, а то диалог с тобой поддержать не могу, чтобы… — Чтобы мне нравилось с тобой разговаривать? — В ответ Валерий кивок получает скованный, будто озвучил чей-то страшный и главный секрет. Только теперь, кажется, сам ученый дар речи потерял, оставляя красноречие на широкую улыбку и крепкие объятия, в которые без стыда заключает чиновника. И лишь чуть погодя к тому вернется возможность говорить, дабы поставить точку во всем этом деле: — Ты мне интересен гораздо больше, чем ядерная физика.