Barbed wire & a breath of fresh air

…when the blessed turn I'mma be your love       Марк вытащил наушники и захлопнул книгу.       Никогда ещё перелёты не были такими утомительно долгими.       – А вы знали, что Пруст посещал публичные дома для геев? – занимавшая соседнее место девушка, которую он всю дорогу хладнокровно игнорировал, решила, видимо, идти ва-банк.       – И что же вы мне предлагаете? Выкинуть книгу в окно?..       Пассажиры в передней части самолёта наконец зашевелились, и журналист сделал попытку подняться.       – Нет! Хах… Я просто спросила и…. А вы очень заняты сегодня вечером?       Стоящие в проходе хоть и делали вид, что просто кактусы, всё прекрасно слышали, с интересом ожидая финала ромкома, и Марку вдруг стало жалко девушку…       – Занят?.. Видите ли, эммм… это не от меня будет зависеть, но… – он протянул ей книгу. – Напишите свой телефон, и… если буду свободен, я попробую связаться с вами.       Журналист закинул Пруста в рюкзак и с чистой совестью вклинился в колонну топтавшихся в сторону трапа пассажиров. Стараясь ни о чём конкретно не думать, но незаметно раздражаясь всё больше, он чувствовал, как в груди рос пузырь навязчивого беспокойства, зябко сжимая лёгкие.              Донхёк сделал, как привык.       Он всё решил сам.       – Милый, ты звонил четыре часа назад и задавал те же вопросы. Если мой голос настолько тебе необходим, давай я запишу его на диктофон, чтобы мой тигрёнок мог слушать его всякий раз, как зверская тоска по л-… – дальше журналист предпочёл не слушать, положив трубку.       Естественно… это ненормально… И Марк всё прекрасно понимал, но ничего не мог с собой поделать… Закулисная тревога отчего-то никак не хотела отпускать его с момента посадки в самолёт, то скрываясь, то всплывая на поверхность внезапными порывами… Прошло уже три дня командировки, но журналист всё ещё хватался за телефон каждую свободную минуту…       «Черт… Какого я творю?! Он, наверное, решит, что я спятил» И не найдешь ни довода, чтобы возразить…       Жутко бесящий, насмешливый и до мурашек интимно красивый голос на том конце провода неустанно повторял одно и то же, словно воспроизводя запись радиоэфира, которую Марк успел возненавидеть, прячась от правды, что была намного унизительнее:       «Уже соскучился, малыш?! Что же делать?.. В отличие от некоторых, у меня слишком много дел. Даю тебе, солнышко, 3,75 секунды: один, восемь, всё»       На заднем фоне было слышно, как женский голос привычно отчитывал собаку, и Марк не решался больше ничего спрашивать… Слова застревали в горле, мысли путались, и он просто мямлил что-то вроде «зная тебя, лучше лишний раз убедиться» и отключался, чтобы через время опять набрать и… сбросить.       «Fuck… Да лучше б я продал пару лишних органов и нанял профессиональную сиделку, сдав собаку в отель для животных, чем….»       Он чувствовал себя идиотом.       – Я всё острее начинаю подозревать, тигрёнок, что ты доверяешь мне не больше, чем своему астрологу.       – У меня нет астролога.       – Ну вот я и говорю… Давай так: я буду отвечать раз в четыре дня, не важно, как часто ты будешь звонить. Если случится что-то сверх нормы ужасающее, обещаю, я сразу тебе сообщу. Ты мне веришь, малыш?       – Я не малыш… и почему именно раз в четыре? Я буду звонить через день.       – Вот и договорились! Давай, сладкий, не скучай. Услышимся через три дня.       – Три?! Стоп, почему ты опять….? – короткие гудки опрокинули в тлеющие угли целую канистру качественной солярки, и Марк взорвался приступом дикой агрессии, залив водой все кактусы на подоконнике отеля на полгода вперёд.       «Хах… А чего ты ожидал?! Этот недо-агент всегда будет делать всё по-своему, верно?»       Но… по правде говоря… тот, на кого журналист злился больше всего, был он сам.       «Нужно было оставить собаку Джено… мать отправить в медицинский центр, а Хёка приковать угрозами к больничной койке дожидаться операции по пересадке… О чём я думал?.. О чём?.....»       Помимо видимых причин, в минуты, когда, казалось бы, всё внутри улеглось, тихим шепотом над самым ухом звучала та самая, мерзкая в своей вечной трусости, часть подсознания, навязывая свои обоснования:       « – А ведь скорее всего, вы не будете вместе… Зачем ты оставил его наедине с припадочной матерью в покрытой плесенью квартире? Ещё и на неизвестно сколько дней… Правда думаешь, что всё будет нормально? Даже если и так… Ты же чувствуешь эту разницу между вами и вашим образом жизни. Он слишком независим и много скрывает… Как долго ты протянешь, вскакивая по утрам в холодном поту от страха, что рядом пусто, пока не сойдешь с ума, превратившись в невротика? Неужели ты думаешь, что будешь получать подробные отчёты по его возвращении? Возможно, сейчас тебя это и не волнует, но… Ты правда поверил, что вы сможете сделать наконец друг друга счастливыми? Хах… Посмотри на себя»       Марк знал, что избавиться от старых убеждений будет совсем не просто, но он оказался не готов к тому, что ожидало его в тесной комнате отеля наедине с самим собой за тысячу километров от некоего Ли Донхёка…              Несмотря на то, что журналист прилетел на два дня раньше назначенной даты, никому об этом не сообщив из-за навязанного агентом регламента связи, Марк ни капли не удивился, разглядев чуть поодаль от основной массы встречающих того, кем были заняты все его мысли…       Слегка склонившись, в своей привычной манере играя брелоком от машины, Хёк внимательно слушал незнакомую молодую девушку, и на красивом лице, едва уловимо для стороннего наблюдателя, играла до боли знакомая усмешка.       «Козёл…» – первая непроизвольная мысль журналиста не стала дожидаться беспристрастного анализа ситуации, выстрелив фейерверком противоречивых эмоций. Но Марк тут же взял себя в руки, отругав за детское поведение. Да, пусть он ужасно устал и эмоционально истощен как никогда, потратив последние остатки воли на войну с одолевавшим раздражением, однако…       «Fuck…. Ли Донхёк… я действительно люблю тебя до безумия….»       – Кто это? – журналист повёл головой в сторону только что покинувшей Хёка собеседницы, демонстративно нагло впихнув встречающему свой багаж.       Хёк улыбался так ярко и соблазнительно, как умел только он один, и сердце Марка в очередной раз забыло, что такое здоровый ритм в пределах до смешного узкой грудной клетки…       – Простите, а вы случайно не видели в самолёте одного жутко скучающего по мне тигрёнка? – агент сделал вид, что упирающегося в его коленку чемодана просто не существует, склонив голову набок и вопросительно задрав брови.       – Нет, не видели. Пошли уже, я уста-…       – Нет?! Тогда я подожду ещё, – Хёк поднялся на носочки, сосредоточенно высматривая что-то позади Марка, на что тот лишь слабо улыбнулся и направился в сторону дверей с едва заметной надписью из двух букв…       Холодная вода остудила голову и немного отвлекла от навязчивых мыслей, подарив воюющему сердцу пару мгновений затишья. Прохладные капли стекали по подбородку, приземляясь мокрыми пятнышками на одежду.       Легко угадываемые в своих симптомах желания никуда не делись, лишь ярче очертив края, и…       «Болен ли он мной так же, как и я им?..»       Обречённо выдохнув, Марк медленно поднял веки, встретившись в зеркале взглядом с отражением молчаливо наблюдавшего за ним агента.       – Всё хорошо? – тепло и забота в ласковых карих глазах вдруг напомнили журналисту многое… В том числе и то, что пока Ли Донхёк смотрит на него так… он… что бы ни случилось…       – Не смотри так на меня, милый. Это немного пугает, знаешь ли. Та девушка просто пыталась меня закадрить, и я понятия не имею, кто она, да мне и плевать, так что…       – Что ты наделал, Хёк?       – Оу… Всё-таки хочешь скандала в общественном туалете? Или, может… рассчитываешь на горячий секс в кабинке в качестве примире-…?       – Это нечестно.       Хёк недоуменно сощурился, нахмурив брови. Он явно был в процессе поиска следственно-причинной связи, скорее всего дико жалея, что не вшил во все воротники журналиста микрофоны… И оставив навязанный чемодан у двери, он наконец медленно подошёл, устроившись совсем рядом… но всё ещё недостаточно близко…… Меры расстояния здесь потеряли эталон.       – Что случилось, Марк? Ты можешь мне сказать? Тебе плохо? – агент хотел положить руку на его плечо, но в последний момент будто передумал…       Знакомый аромат смуглой кожи слишком шикарного для журналиста парня вызывал пёстрый отклик беспорядочных эмоций в каждой клеточке тела, с лёгкостью приводя в неисправность все механизмы сопротивления… И к этому не хотелось привыкать. Никогда…       – Хён?.. В чём дело? Это из-за того, что я запретил часто звонить?.. Или… тебя наконец уволили?!       На Донхёке была чёрная кожаная куртка поверх белой рубашки без воротника, узкие синие джинсы и чёрные полуботинки. О размерах гардероба красивого агента оставалось лишь гадать, Марк редко видел, чтобы одежда повторялась…       «… хочу отравить его собой… и чтобы доза была смертельной……»       – Послушай, малыш… Если ты будешь и даль-…       – Скажи, ты скучал? – наблюдая, как искусно эти губы растекаются в дьявольски довольную ухмылку, журналист думал о том, что всё всегда было бесполезно, и жить по-настоящему – значит ощущать на себе этот взгляд. Всё остальное – лишь пустое ожидание.       Оторвавшись от зеркала, Марк повернулся к Донхёку…       Так бездумно однажды полюбившиеся весёлые искры в глазах напротив мерцали безумием, и сомнений больше не оставалось.       Они оба больны.       И пусть симптомы осложнений явно разнятся… диагноз очевиден, и лекарство есть лишь одно.       – Я? «Скучал»? Смеёшься?.. Каждая секунда разлуки с тобой фиксировалась адской болью в районе сердца, и после каждого твоего звонка я буквально приковывал себя наручниками к батарее, чтобы не бросить всё и не умчаться в аэропорт, мечтая увидеть тебя как можно скорее… Это было жестоко, и я жду тебя здесь, умирая от любви, уже целую вечность, поэтому прошу, малыш, скажи мне, что слу-…?       Обхватив ладонями его лицо и прильнув вплотную, Марк жадно впивается в чужие губы, тут же рассыпаясь на тысячу атомов блаженства, утонувшего в долгожданном ощущении сладостной близости. Секунда, другая…и вот Хёк уже активно отвечает на неожиданно страстный порыв, навязывая свои условия… Журналист же охотно позволяет ему всё, захлёбываясь чужой слюной и удовольствием, впуская горячий язык глубже, пока руки беспорядочно ласкают изгибы желанного тела… И мысль о сексе в кабинке уже не кажется такой бредовой, когда Донхёк вдруг стонет и отстраняется.       – Я конечно понимаю… что тебе не терпится… но… – его дыхание сбилось, и карамельный голос прерывался. – … до того, как ты не сможешь говорить из-за непрерывных стонов… я всё-таки хотел бы услышать, что у тебя случилось…       Объявляющий вылеты женский голос не умолкал ни на секунду. Видимо, этот недо агент сделал что-то с дверью, потому что ручка периодически дергалась, но никто не входил… Удивительно, но журналист подумал, что ему было бы абсолютно всё равно, даже если бы их застали… Почему-то рядом с Ли Донхёком он всегда чувствовал себя в безопасности, и на душе было невероятно спокойно и… по-летнему тепло.       – Ничего, Хёк… Абсолютно ничего, просто ты…       Марк не контролирует эту нежность, что заставляет его пальцы, едва касаясь кожи, пройтись по родинкам на смуглой щеке и замереть на мягкой, будто рисовые сладости, мочке аккуратного ушка… Серёжки не было… а ведь она так ему шла…       – Просто я довожу свою принцесску до беспамятства, и это становится заметно, да?... Ауч!! – Хёк морщится, когда журналист сжимает пальцы и больно дёргает за ухо.       – Просто все две недели мне снились кошмары, и я не мог нормально выспаться.       – Кошмары? – Донхёк слегка сжал его плечи, обеспокоенно всматриваясь в глаза, и всё внутри Марка приятно затрещало, искрясь бенгальскими огнями золотистого счастья, превращая ситуацию в немыслимый абсурд самой красивой фантазии.       «Я спятил…»       – Да, и… Просто знай, Ли Донхёк… Это ужасно раздражает, но… Когда тебя нет рядом, мне снятся кошмары, – руки скользят по плечам, замирая цепкой хваткой на локтях, и Марк утыкается носом в чужую шею, прижимаясь щекой к теплой коже и утопая в её пряном аромате… – Что ты наделал?.. Теперь я даже спать без тебя не могу… и не хочу… это… нечестно… Согласен?       Он мягко целует в самое основание, чувствуя, как ткань ворота дорогой рубашки щекочет уголок губ…       «…Ты правда поверил, что вы сможете сделать друг друга счастливыми?..»       Но счастливыми не «делают».       Счастливыми становятся.       Марк целует ниже… практически не отрывая губ от нежной кожи, он доходит до ключиц, где аромат ещё острее… и каждый выдох почти как вдох, сводит с ума, стирая последние границы самоидентичности…       Хёк томно выдыхает и вдруг тянет журналиста за волосы, заставляя поднять лицо.       – «Нечестно», говоришь? – изо всех сил прижимая к себе, Хёк обнимает его так, как будто искал целую вечность, продав душу дьяволу за крупицу надежды однажды наконец найти и… Марк мгновенно протрезвел, ощутив боль страха и отчаяния в надломленном одиночеством голосе. – Я помешался на тебе, стоило нашим глазам встретиться. С твоих губ ещё не сорвалось и звука, а я уже знал, что сделаю всё, лишь бы ты позвал меня по имени так, как будто никого кроме меня в твоей жизни не существует. Если бы ты знал, насколько безумно я был счастлив, когда ты согласился быть моим… только моим… Тигрёнок… Дьявол, да я убью ради тебя любого, только прошу, будь со мной! Ты решишь, что я спятил, но я отдал бы все что угодно за устройство, которое можно было бы вшить в твою красивую голову, чтобы прочитать все мысли и убедиться: в каждой есть я… Только я и ничего больше… Как тебе такой кошмар, мой сладкий малыш? Не боишься пускать маньяка в свою постель? Или может… тебя это заводит?       Донхёк просовывает руку под одежду, ведя пальцами вверх по позвонкам и обратно, к линии белья, чуть ниже, и слабость в ногах искушает упасть на колени, когда влажный язык жарко касается уха…       – Я просил тебя перестать называть меня «малышом» … И о каком страхе ты говоришь?.. Я впустил этого маньяка в свою жизнь… в своё сердце, в конце концов… Постель? Хах… Вообще-то… это его законная привилегия… Разве нет?       – Нет. Это его рай… Его дом, мечта и сокровище.       – Ты перебарщиваешь. Звучит слишком.       – Разве? Что важнее: у меня нет с собой резинки.       – Какой резин-…? – Марк краснеет, когда до него, наконец, доходит, что упирается в его бедро, и… надо бы остановить уже это безумие в общественном месте, но… зачем? – Плевать...       Он тянет Хёка за шею, настойчиво привлекая к себе, и страстно впивается в губы, собираясь испить до дна то, что ему причиталось, насладившись любовью сполна, пока этот безумный жар не уничтожил в нём всё живое…              When the crazy world turn to hell on earth       I'mma be your love, I'mma be your love ~…