Назови свое имя.

Он даже не солдат, ему 15. В солдаты пятнадцатилетних не берут, им даже полы драить в штабе запрещено. Потому что «ребёнок», потому что не опытен, потому что низкий, худой и ломкий, как веточка ивы на морозе. На таких не то, что в бою, а даже на гражданке больно смотреть. Что уж говорить об основном армейском составе. О войне, в том самом смысле слова, когда рвешься, за свою страну, семью и дом, дальше чем позволяют человеческие возможности. Когда грудью, за родину. Когда в небо и с гимном на устах. -Подожди ещё пару лет, малыш. Дай бог, не успеешь узнать, что такое немецкие пулеметчики.- Говорят ему, и посылают в тыл, на фабрики, к женщинам и старикам. А сердце ноет от тоски и жажды мести. Руки чешутся и покрываются волдырями от жажды взяться за ружьё. Он жажды пробить гребанным фашистам их немецкие черепушки. От жажды убивать, за умершую мать и пропавшего безвести отца. И именно из-за этой жажды Он не на фабрике, а тут. Посреди кровавого месива. Он тут, когда в кармане тюбетейки справка о легком, подростковом труде. То самое спасение, которое позволило бы недорослю остаться в живых, отдавая молодые силы в тылу. Но Он тут. И совсем не жалеет, когда замерзшие пальцы пачкаются в крови, а за белую куртейку мед.раба хватается еле живой солдат. Когда в мешке, с бинтами и йодом, лежит пушка, на случай крайней необходимости. Если вдруг враг захочет дотронуться. Если вдруг вылезет какая-нибудь фашистская гнида из засады, крича, до безумия, мерзкое — «Kapitulierst!». Если солдат будет мучиться и мальчик не сможет ему ничем помочь, кроме как пустить пулю в сердце, чтобы «отпустить».Он тут! Потому, что сам захотел. А не потому, что ему 15. Он даже не солдат, всего лишь санитар. Но он бок о бок с теми, кто охраняет и защищает родину от захватчиков. Он помогает идти солдатам дальше, помогает держать орудия в поломанных руках, дышать, в конце концов, помогает! И пусть сугробы выше его собственной макушки, и пусть его халат давным давно перестал быть белым, он тут, и это самое важное. -Эй, эй, эй- быстро-быстро шепчет мальчик, оттаскивая раненого бедолагу к ближайшему дереву (какое-никакое укрытие), и, пытаясь привлечь к себе растерянный (от болевого шока) взгляд того.- смотри на меня, не отрываясь, слышишь, смотри! — кричит санитар, пытаясь переорать череду оглушающих залпов. Задетый миной парнишка выглядит не моложе самого мальчика. Но в плечах солдат был крупнее, что сообщало о разнице лет в пять или шесть. Раненый плохо соображает. Бегает глазами по заснеженному полю битвы за спиной санитара, за чей светло-карий взгляд цепляется, словно за спасательный круг. Первое, что слетает с его пересохших, окровавленных губ, когда, пусть лишь на мгновение (и его было достаточно), проясняется разум, дикий, рычащий вопль. Сознание готово вновь оставить обездвиженное тело, но резкий запах медикаментов не даёт закрыть глаза. Как и сам санитар, кричащий и молящий смотреть только на него. И солдату хочется смотреть на этого мальчишку. Потому, что, чудится, это поможет сейчас. Что если он будет повиноваться мед.рабу, то будет жить. Несомненно! Совершенно точно! Обязательно! Будет жить. — Как тебя зовут? -спрашивает мальчик, пытаясь отвлечь раненного и тот реагирует, пытается слушать, пытается тупо существовать в этой несправедливой вселенной. Ему 19. И он совершенно не хотел сюда. Совершенно точно не хотел! Но в паспорте очень сложно стереть цифры и нарисовать новые. Поэтому он тут. Потому что ему больше 17. Если бы хотя бы на год позже. Если бы не сейчас в это пекло, а потом. А сейчас слишком страшно. Душа не готова умереть и убивать. Он тут, а сердце рядом с больной матерью. Которая сойдёт с ума окончательно, если он поляжет на поле битвы. Если не вернётся к ней. Ему 19 и единственное, что он держал в своих руках — тетради и книжки по химии. А стрелять даже на ОБЖ не рвался. Издалека наблюдая за омерзительным и аморальным процессом. Как на уроках учат убивать. Бить в цель. Не промахиваясь. Смотрел и думал, что ему это никак не пригодится… -Назови имя! — из забытия вырывает уже привычный крик медбрата. Такой уверенный и понимающий взгляд, у такого маленького и хрупкого существа. Ему есть хотя бы 14? Сколько этому крохе? Почему он тут? Почему в крови? Это неправильно! Война —неправильное явление! Несправедливое. -Т…Тима…- назвать полное имя не хватает сил. Да и эти четыре буквы, дались солдату с трудом. Даже с собственным языком приходится бороться. Потому, что от голода и жажды безумно плохо. А от страха блевать тянет. Санитар, услышав чужой голос, расцветает в улыбке. Потому, что живой, и все ещё в сознании. Потому что слышит! Тима опускает взгляд на свой уже перевязанный бок, на окровавленные бинты и благодарно касается тех своей дрожащей рукой. Санитар вздыхает, извиняется, говоря что-то о пожелтевших повязках (единственное, чем смогло обеспечить свою армию бессильное правительство).А солдату совсем не важно какого цвета бинты. Ему бы целовать чужие, худые руки. За спасение. За помощь. За то, что попросил сказать имя. Взгляд медбрата улетает куда-то вдаль, улавливая очередного раненого, и уже подрывается, чтобы идти и оказать первую помощь (а может и последнюю) тому. Но его останавливают. Хватают за руку. — Что? — недоумевает он, вновь усаживаясь рядом с перевязанным беднягой. Улыбка у молодого спасителя бледная, снисходительная. Такая необходимая сейчас. Что отпускать этого мальчишку не хочется. -И…-хрипит раненный- имя. Санитар улыбается ещё шире, запускает тонкие пальцы в слипшиеся от холодного пота русые локоны солдата и отвечает, вторя свистящим мимо ушей пулями.- Степан Янович, — произносит он- но для свои просто Степка. И Тима понимает, что никогда не забудет это имя.