Requiem for a dream

      Чуя прекрасно понимает, что для музыки он не создан. Особенно для игры на рояле. Кажется, если он сядет на этот низенький табурет и положит пальцы на клавиши, то его совершенно не будет видно, как будто там, скрытый от глаз, сидит маленький ребёнок. Когда юноша был подростком, его принуждали к игре, утверждая, что это сделает его слух ещё тоньше и для него это чрезвычайно важно, если он собирается оставаться в Мафии. — У меня и так прекрасный слух, Коё-сан, — бурчал подросток, выслушивая эти речи и давясь насмешками напарника. — А будет ещё лучше! — жизнерадостно заявляла Озаки и легонько била его по рукам, заставляя прогнать мелодию ещё раз. Рюноскэ тоже прекрасно понимает, что для музыки он не создан, хотя его пальцы куда длиннее и тоньше пальцев Чуи, да и с ростом у него всё более менее нормально. Он чувствует себя отвратительным наглым чужаком, касаясь любого музыкального инструмента. А вот Дазай, играя, смотрится так, будто он только и делает, что занимается музыкой и совсем не относится к тем искорёженным по его вине судьбам. Его артистичные руки  порхают над клавишами, а лицо становится таким одухотворённым, что факт его личности совсем забывается и ты видишь перед собой искреннего, доброго, невинного человека. Правда, если раньше он играл нормальную музыку, то сейчас это были мрачные мелодии и реквиемы. Но двое юношей, словно фанаты, подглядывающие за кумиром, усаживаются на пол и часами наблюдают за играющим коллегой в полуоткрытую дверь. — Дазай-сан прекрасен, — непременно вздыхает Рюноскэ и его бледные бескровные щёки слегка розовеют. — Не хотелось бы соглашаться с этим, но приходится, — кивает Накахара, так же жадно наблюдая за шатеном.       Благодаря этому они и начинают общаться. Сначала обсуждают вечерние "концерты" Осаму, позже переходят к другим темам. И Чуя совсем не замечает, что Рюноскэ всё меньше и меньше говорит о Дазае и всё больше и больше и больше спрашивает о нём самом, а во время того как они слушают его игру уже и не смотрит на эти порхающие над клавишами забинтованные руки и обрамлённое волосами цвета горького шоколада вдохновлённое лицо. Его внимание захватывает Чуя с его синими глазами, сверкающими умом, силой, верностью и чем-то ещё, чего не было и никогда не будет у Дазая.        Рюноскэ понимает: он влип. Влип ещё больше, чем тогда, когда шестнадцатилетним подростком влюбился в наставника. В одном любовь к Дазаю была не столь обжигающей и болезненной — он знал, что Осаму ни в кого не влюблён и тайно надеялся, что однажды, когда он станет лучше, он сможет обратить на себя его внимание и, возможно, в конце концов они будут вместе. А сейчас он видит как тот, в кого он, сам того не желая, влюбился, с обожанием смотрит на Осаму. Неважно, какие хлёсткие фразы порой бросает Чуя в адрес шатена. Его любовь видна даже сквозь это внешнее пренебрежение, да и в доверительных разговорах с Рюноскэ он часто упоминает о своих чувствах. Рана в сердце Акутагавы, начавшая понемногу затягиваться, снова раскрывается и кровоточит с новой силой, когда он наблюдает за Накахарой, запоминая этот восторженный блеск и представляя, что этот взгляд предназначен ему. — Рюноскэ, — произносит однажды Чуя, даже не поворачиваясь к нему. — А что если бы мы с тобой влюбились не в эту мерзкую скумбрию, а друг в друга? Ведь мы сидим тут и говорим о том, что мы недостойны его, когда в действительности это он недостоин нас. — Не знаю как ты, Чуя, однако я был бы счастлив такому развитию событий, — тихо отвечает Рюноскэ, ожидая очередной пощёчины от судьбы, будто бы предрёкшей ему вечно быть отвержённым и никогда не почувствовать чью-то любовь. Любить он, хоть и болезненно робко, коряво, совсем по-глупому, завися от объекта своей любви, научился. Хотя, нет. Не научился ещё. Только начал учиться, недавно. Какая же это любовь, когда она сковывает тебя по рукам и ногам и заставляет слепо подчиняться ей, вредя самому себе? Стоп... Акутагава  не поверил даже собственной догадке, которая была более чем логична. Раз Чуя сам спрашивает об этом, то... Накахара разворачивается и едва ли не в полный голос восклицает: — Так чего же ты всё это время молчал? — А я и не молчал, — отвечает Рюноскэ, немного смелее, потому что раз первая догадка подтвердилась, то дальше уже нечего опасаться. — Я думал, что тебе и так всё понятно, а между тем ты любишь Дазай-сана и совсем не собираешься отвечать на мои чувства. Кому нужен я, когда есть Дазай-сан? К тому же, сложно было не заметить, что я перестал говорить о нём и пытался говорить о тебе. — Я давно уже хожу сюда совсем не для того, чтобы посмотреть на Дазая или послушать его игру, — Чуя приближается к лицу Рюноскэ и говорит почти ему в губы. — А для того, чтобы провести время с тобой. Акутагава подаётся вперёд и, положив руку ему на затылок, целует Накахару, а из полуоткрытой двери, как всегда, льётся музыка Дазая. Да, они не музыканты, но, в конце концов, их свела эта общая "непринадлежность" к музыке. И немного к этому был причастен Осаму, игравший в тот вечер свой любимый "Реквием по мечте".       Только вот никто так и не узнал, что Дазай тоже влюблён. И любви его осталось жить не более месяца. Никто не знал. Даже сам Дазай. Он узнает об этом спустя мгновение, состоящее из тридцати коротких дней-мгновений, когда она умрёт у него на руках, на прощание сказав лишь то, что раз ему плевать на какой стороне быть, то он должен выбрать сторону добра. А пока он находится в беспечно-печальном неведении, играя  мрачный саундтрек начала светлого чувства, которое он так и не умеет понимать до конца. Осаму играет реквием по своей же мечте.