Mulberry

      Кроули не переставая танцует на кончике иглы самого Дьявола.       Он исполняет смертельную вариацию твиста под самым носом своего начальства, влюбляясь в Азирафаэля еще при первом разговоре на стенах Эдемского Сада. Начинается все с банального восхищения поступком ангела, отдавшего свой огненный меч изгнанникам, а заканчивается неуместными и ни черта не случайными касаниями с совместными обедами в дуэте. Он виртуозно пружинит ногами и нарушает демонический устав, — штрафы невероятно велики, за особо крупные проступки можно получить ведром святой воды по голове — только чтобы угодить Азирафаэлю. Он ему тепло улыбается, и Кроули отчаянно хочет застрелиться от осознания нелогичности происходящего.       Вот тебе и каноничные враги.       Он бесстыдно выплясывает буги-вуги, придумывая самую дрянную человеческую болезнь, которая, по его гениальному замыслу, усилит и без того невыносимые муки от неразделенной любви вдвое, а то и втрое. «Ханахаки Бьё» не то чтобы пакость, а полноценный акт ненависти, но не ко всему роду человеческому, а к природе и самой сущности такого чувства как любовь. Ее-то Кроули и ненавидит адским — как иронично — пламенем, но вовсе не из-за того, что не может испытать. Дела обстоят прямо пропорционально наоборот, становясь причиной создания цветосплетений, возникающих в сердце и расходящихся от него по всему телу с целью летального исхода. Он не учитывает всего лишь один пункт — первым носителем будет создатель.       Прыжок с разбега в собственноручно вырытую яму.       Именно это Кроули и начинает считать окончательной точкой своего падения, достижением самого дна — где-то там, под Тартаром, который является самым низшим уровнем Преисподней. А еще он, сломанный-переломанный, там пребывает в полнейшем одиночестве, не считая алых маков в легких и под рукавами — как доказательство его полнейшего идиотизма. Какой еще демон кроме него мог угодить в капкан собственной пакости с кодовым именем «Ханахаки». Да и какой демон вообще мог влюбиться до беспамятства, тем более в саму непорочность из тех мест, откуда его выгнали взашей за парочку лишних вопросов.       Только он сам — ангел не столько падший, сколько катившийся по наклонной.

***

      Из сердца физической оболочки Кроули прорастают маки.       Мак есть старейший символ сна и смерти.       Это весьма точно. Хотя бы потому, что все, что происходит с Кроули последние шесть тысяч лет, похоже на сон. И на сон из разряда тех сновидений, которые опутывают сознание тревожной поволокой, время от времени грубо выталкивая из мягких объятий Гипноса в реальность. Оказываясь заложником подобного, человек обычно теряет ориентацию даже в собственной голове и становится не в состоянии разобрать, где мрачный мир его уставшего подсознания, а где действительность.       Кроули старается казаться человеком, но им по-прежнему не является. Однако запутаться в хитросплетениях собственного Я он все равно умудряется, и щекочущая боль под ребрами и между ними, в горле и на запястьях поискам выхода абсолютно не способствует. Последние лет так семьдесят все окончательно выходит из-под контроля, и ему кажется, что до становления одним большим окровавленным маком остается совсем недолго.       Демон чувствует, что чертовски от всего этого устал, но вынести Азирафаэля из сердца вон не получается от слова совсем. Остается только придумывать все новые и новые причины для встреч. Ангел, сам того не понимая, ему очень в этом способствует, влипая во всякого рода неприятности, из которых Кроули его самоотверженно вытаскивает. Это начинает казаться отдельным и весьма изощренным видом мазохизма, ибо при непосредственном нахождении рядом с объектом вожделения болезнь получает толчок к обострению.       Все напоминает замкнутый круг, который становится действительным примером того, как бы мог выглядеть Десятый Адский.       Кроули спасает Азирафаэля от очередных передряг, рискуя своим положением, а тем же днем методично и бесстрастно вырывает распустившиеся на плечах и ключицах хрупкие маки, у которых от грубых касаний — ненависть в каждом движении, как стереотипно — осыпаются лепестки. Кроули обедает с Азирафаэлем в «Ритце», наблюдая за тем, как ангел ест, и небесное изящество не оставляет того даже в самой повседневной вещи. В процессе демон отлучается несколько раз в уборную, где чуть ли не падает, хватаясь за бортики раковины, и отчаянно кашляет. На раковине постепенно возникает безумный узор из кровавых разводов и крупных лепестков. Он возвращается за их столик и давит металлический привкус во рту Шато Ле Шен; сдерживать скребущий в горле кашель трудно, но возможно.       Он каждый раз терпит до самого дома, а там дает себе волю. И каждый раз засохшие пятна крови с паркета пропадают по щелчку пальцев.       Маки есть старейший символ сна и смерти, но Кроули бессмертен, и во сне не нуждается по той же причине.

***

      Кроули часто возвращается к тому моменту, когда в пару с обострениями вступили затишья, во время которых он даже мог дышать более-менее нормально. Кормить себя надеждами он умеет лучше всех, потому что его коллеги подобной дуростью априори не занимаются — по уставу не положено.       Не так уж и трудно быть лучшим, если ты единственный.

1941, Лондон.

      В военное время все становится пронизанным удушающим и туманным ужасом перед Смертью. Этот страх поперек горла встает всем крупным городам, в которых общественные настроения резкими скачками меняются от всеобщей истерии до смиренного спокойствия. У какого-то процента демонов это вызывает дичайшее веселье.       Сам Кроули к войнам не питает ни симпатии, ни омерзения, но подобные события становятся находкой для отчетов начальству. Внизу к подобному относятся как к гению демонической подлости и всячески поощряют, даже не задумываясь о том, что люди доходят до подобного без вмешательства оккультных сил. Они вообще частенько самостоятельно придумывают такое, до чего ни один демон бы не дошел даже в пьяном угаре. Кроули остается только запатентовать нечто подобное под своим именем и наблюдать.       Главной палкой в огромном колесе человечества все еще остается человечество.       Применяя эту мысль на Азирафаэля, Кроули направляется к Собору Святого Павла. Под рукавами утепленного пиджака, ближе к запястьям, начинает ощутимо покалывать, а горло — сводить судорогами. Кашель так и рвался наружу, но сейчас его Кроули себе позволить не мог. И не только потому, что где-то рядом находится чертов — божий, конечно, божий — ангел со страстью влипать в неприятности. Демон внезапно останавливается и прислушивается, напрягая все свое естество в попытках уловить шум военных самолетов.       Тихо. Пока что тихо.       Кроули думает, что надо поторапливаться, и решительно толкает тяжелую дверь. По ногам — от ступней и до коленей, облизывая жарким огнем бедра — расходится болезненное жжение из-за вхождения на освященную землю, но его это не останавливает. Мельком оценивая ситуацию внутри храма, демон приходит к выводу, что он пришел чертовски вовремя, и попутно проклинает немцев за их абсолютную подлость, плотно граничащую с военным гением. Бомбить города ночью было стратегически правильно и аморально на сто процентов.       Внутри он встречается с ошеломленным и отчасти даже возмущенным взглядом Азирафаэля и не сдерживает ухмылку, продолжая совсем не слегка переминаться с ноги на ногу. Со стороны наверняка создается впечатление, будто он топчется не по плитке храма, а по раскаленным углям, причем босиком, но Кроули совершенно не колышут трое чокнутых нацистов, смотрящие на них во все глаза, он полностью сосредоточен на ангеле.       — Энтони? Серьезно? — скептически спрашивает он, и Кроули закатывает глаза, благо за линзами очков не видно.       — Тебе не нравится? — с иронией в голосе интересуется он и сдерживает очередной порыв закашляться — лепестки начинают уже не щекотать, а откровенно драть горло.       — Да нет, привыкну.       Кроули хочется рассмеяться, но несчастные немцы и без того выглядят несколько ошарашенно, поэтому он отказывается от столь заманчивой затеи. В конечном счете, он прекрасно знает, что для Азирафаэля он никакой не Энтони Дж., а просто Кроули, и по причине этого даже тысяча и одна смена имени не сыграет никакой особой роли. Как был, так и останется.       И это касается не только имени, в самом-то деле.       Снаряд падает на собор ровно по расписанию. «Дьявольская, мать его, пунктуальность», — думает Кроули, протирая линзы очков, на которые налип пепел, и краем глаза поглядывает на Азирафаэля, который снимает шляпу, оглядываясь. Чешется и дерет уже не только в горле, но и где-то в легких, царапая стеблями ребра, и это становится действительно невыносимым. Он понимает, что должен прекратить разглядывать, прекратить перебрасываться короткими фразами, и вообще ему стоит встать и уйти как можно скорее, но он не может. Кроули влюблен по самые уши, и это его методично убивает. Пресловутое бессмертие не дает довести процесс до конца, в какой-то момент обращая все вспять и запуская цикл по новой.       Кроули чувствует себя таким уставшим. Разве можно любить кого-то одного так долго?       — Это было мило с твоей стороны, — внезапно произносит Азирафаэль, и Кроули чуть ли не цокает, как можно незаметнее сплевывая один лепесток куда-то себе под ноги и надевая очки. Ему ужасно хочется на кого-нибудь наорать, но на ангела не за что, а срывать голос на собственное отражение поднадоедает, если честно.       — Отвали, а, — бросает он и рывком встает, выдергивая большую и увесистую сумку из ослабевшей руки, торчащей из-под завалов словно могильный крест. Кроули всучает ее ангелу и кидает через плечо, не задумываясь, что-то вроде «Подбросить?», вообще-то, не оставляя ему выбора.       То, что Азирафаэль немного подвисает у него за спиной, играет Кроули на руку — он беспощадно вырывает распустившийся под воротником цветок, швыряя его куда-то в сторону, и откашливает кровь в смеси с лепестками в рукав, затем небрежно стряхивая их другой рукой. На подушечках пальцев остаются небольшие красные следы, очерчивающие линии отпечатка пальца, но демону совершенно плевать.       Любовь начинает казаться ему полным отстоем. Трех тысяч лет словно бы и не хватило, чтобы это понять.       Кроули из раза в раз обессилено заваливается на диван после очередного обострения и прокручивает тот самый день в голове. Соотносит. Спустя трое суток произошло первое затишье, и он смог за столь долгое время вдохнуть полной грудью, на периферии сознания понимая, что облегчение будет недолгим. С того дня Кроули греет рядом с сердцем маленький огонек надежды, так и мечтая швырнуть в него увесистую палку. Чтобы растопить сильнее или чтобы затушить — он и сам не знает. Да и знать почему-то не очень хочет.       Маки пробивают кожу вокруг лопаток. За надежду положено платить.

***

      Божественный и непостижимый, в сущности являющийся одним и тем же, замысел предполагает наступление Апокалипсиса. Моря закипят, все, что возведено человечеством, падет, легион ангелов протрубит о наступлении Конца и так далее в таком же духе. Кроули ничего против этого не имеет, вернее, не имел, но одно дело Армагеддон приближать, а другое — участвовать в непосредственном запуске его механизмов.       Никакой приличной выпивки, никаких развлечений и никаких Азирафаэлей. Последнее в каком-то смысле было и не таким уж плохим: если Кроули умрет при проигрыше Преисподней (а так оно и случится), то и Ханахаки ему досаждать не будет. Мертвым вообще ничего особо не может досаждать, но вот незадача — помирать ближайшую вечность в планы Кроули не входит. Как и, в случае практически невозможной победы Ада в последней битве, проводить ее в бесконечных адских страстях.       Вследствие.       За одиннадцать лет до предполагаемого конца света все отходит на задний план. И собственная болезнь, терроризирующая организм последние три тысячи лет, и бестолковая влюбленность в Азирафаэля, который поддерживает происходящее — на словах по крайней мере. И за это Кроули отчаянно хватается.       — Это божественный план. Я не могу идти против него, Кроули, так предрешено, — ангел не кажется уверенным в сказанном, его голос подрагивает, а во взгляде, блуждающем по книжным полкам, читается сомнение. Кроули весьма неплохо умеет манипулировать сомнениями.       — А, может, это дьявольский план, — наобум выдает он и снова льет вино в опустевший бокал. Они протрезвели буквально пару минут назад, чтобы разобраться во всем, но у Кроули моментально появилось желание надраться до заплетающегося языка обратно. Рука слегка подрагивает, и от одной мысли о том, что гребаные семена разносит кровотоком по всему организму даже сейчас, дурнеет не меньше, чем от воспоминания о плетеной корзине с Антихристом.       Вестником конца, мать его. Кроули пробирает на истеричный смех, и он с величайшим трудом подавляет его в себе. Раздражение в горле нарастает.       — А если так, то ты не можешь быть уверенным. Гм. — демон чертыхается, замечая, что вино частично льется мимо стеклянных граней, а потому ставит и бутылку, и бокал на журнальный столик, затем вытирая ладонь об ткань брюк. Пальцы становятся липкими, и Кроули это напоминает о сгустках крови с лепестками, которые сейчас плещутся у него в легких. — В общем, ты не можешь быть уверенным, что противодействие мне не входит в этот божественный замысел, вот. Видишь демонические козни, сразу препятствуешь, нет?       — В широком смысле да, — бросает Азирафаэль, и по его лицу проскальзывает тень сомнения, затем превращающаяся в хмурую складочку между бровей. Кроули позволяет себе умилиться столь сосредоточенным выражением лица ангела и моментально об этом жалеет, тихо закашливаясь. Ему совершенно ничего не остается, как проглотить чертовы лепестки мака и быстро пройтись языком по зубам в попытках стереть кровь, чтобы потом встретиться с вопросительным взглядом собеседника.       — Вино не в то горло попало, — говорит Кроули и прикрывает рот кулаком, устремляя взгляд в пол. Награда «самая идиотская отмазка года» безоговорочно вручается ему, потому что чертов бокал все еще на столе, ровно как и бутылка. Азирафаэль беспечно делает вид, что поверил ему, и продолжает рассуждать о противодействии Добра и Зла.       Спасибо и на этом, в самом-то деле.       На задний план отходит все, кроме планируемого саботажа Армагеддона, включая то, что у Кроули под кожей обосновался целый палисадник чертовых маков, который всерьез начинает мешать организму функционировать. По пресловутому закону Мерфи не в самый подходящий момент.       — В общем, мы станем мальчику кем-то вроде крестных отцов. Ведь главное не рождение, а воспитание, — демон поднимается с дивана и протягивает раскрытую ладонь для рукопожатия. Азирафаэль вымотано, но искристо улыбается, — ему — и Кроули чувствует, как вдоль позвоночника прорастает несколько цветов, сплетаясь между собой в одному Богу ведомый узор. Он сжимает изящную ладонь ангела в своей и криво, словно в зверином оскале, ухмыляется, сдерживая рвущийся наружу крик.       О, Дьявол, если это кара за предательство и Ада, и Рая, то она непомерно жестока.

***

      Саботаж не очень-то удается.       Кроули с самого начала рассматривает их провал как наиболее вероятный исход событий. Но он даже не подозревает, что все кончится именно так.       Они встречаются в третьем пункте — старой беседке посреди парка, утратившего свои яркие и сочные оттенки зеленого, утопая в серости и мрачности. Кроули думает, что это даже символично: словно затишье перед бурей, которая не оставит от мира и камня на камне. Он одним широким шагом переступает порожки и мечется вокруг ангела словно разъяренный зверь в клетке. И он, и Азирафаэль знают, что это финиш, конечная точка, геймовер. Названий можно подобрать множество, но суть они будут отражать единую — они проиграли.       А все из-за того, что Кроули не проследил за чертовым (во всех смыслах) ребенком.       — Мы свалим вместе, вселенная безгранична! — Кроули останавливается напротив Азирафаэля и затаивает дыхание, чувствуя, как кровавые цветы расползаются по всей внутренней стороне грудной клетки, оплетая легкие и уменьшая поток кислорода. Как же не вовремя.       — Вместе? Вдумайся, что ты несешь! — Азирафаэль звучит не так громко и не так уверенно, как хочет. Дрожащие губы и потерянный взгляд выдают его с головой. Страх. Да, именно так он и выглядит — ангел отуземился по полной, переняв даже чуждые таким как они человеческие эмоции. Вряд ли Кроули от него отставал.       Скорее, наоборот. Маки поднимаются по горлу, царапают нежную кожу, и это только начало. Он уже заранее понимает, что такого сильного приступа у него еще не было.       — Сколько мы, мать твою, дружим?! Шесть тысяч лет, ангел, — полухрипит-полушипит Кроули, и гнев расходится по венам даже быстрее ядовитых семян, пробивающих кожу под одеждой. Он отчаянно хочет кричать, но ни черта это сейчас не поможет и ни одну проблему не решит.       — Именно. Ангел. А ты демон, Кроули. Мы не друзья и никогда ими не были. Я и ты по разные стороны баррикад, и это закон, — Азирафаэль лишь чудом, наверное, не повышает голос, напоминая растерянного ребенка, у которого лучшая тактика защиты — гребаное нападение. Он набирает в легкие побольше воздуха, решаясь. — Нашей стороны больше нет. Все кончено.       И Кроули более не сдерживает разочарованный смех. Он исходит из самых недр гулкими хрипами вперемешку с вязкой, загустевшей кровью и чертовыми лепестками, столетиями не дававшими ему покоя. Они, подгнивающие в процессе, сыпятся ему под ноги, пачкая землю. Кроули плевать, он продолжает отчаянно смеяться, склонив голову вниз. Не видя, знает, чувствует, что лицо Азирафаэля вытягивается, а во взгляде селится ошеломление. Ангел наверняка ногами прирастает к тому месту, где стоит, и от этого становится только смешнее.       Конечно же он знает, что это такое.       Демон, прокручивая в голове воспоминания, убеждается в том, что их стороны и вправду нет. Есть он, влюбленный по самое не могу, с претензией на мазохизм и сверхопекунство. Есть Азирафаэль, который совершенно точно не дурак и просто создает иллюзию — все это, черт возьми, время — того, что не видит, не знает, не понимает. Потому что в его понимании они лишь наследственные враги, воюющие тысячелетиями за идейные убеждения. Не более.       Кроули кашляет и, как обезумевший, вырывает совсем юные маки с самых видных мест — шеи, лица, запястий и ладоней. Это не аффект, нет, понимание. Сколько же времени на него ушло, сколько всего было истрачено зазря. Демон мечется по беседке, забрызгивая кровью, хлещущей из свежих ран, все вокруг, а потом швыряет все новые и новые цветы к самым ногам Азирафаэля.       Как когда-то швырнул самого себя.       — Ты ведь знаешь что это такое?! Знаешь?! — Кроули захлебывается в собственной крови, в сильнейшем бешенстве, и голос его булькает, скрежещет. Он не успевает откашливаться, не успевает вырывать каждый новый прорастающий цветок — они постепенно теряют свое природное великолепие, расцветая местами прелыми. — Черт с тобой или Господь, плевать! Удачного судного дня.       Кроули срывается с места, широкими и резкими шагами направляясь к машине. Дышать становится все труднее, и будет так невероятно глупо умереть сейчас от остановки сердца, которое невыносимо болезненно сжалось: то ли от обильно разросшихся вокруг маков, то ли от произошедшего. Он падает в водительское кресло и заходится в кашле, забрызгивая кровью лобовое стекло.       Как же он ненавидит. Как же он любит.       Кроули задыхается. Что для людей яблоко, то для Кроули любовь — плод запретный и оттого еще более желанный.

***

      Адам вырастает воплощением человека.       Ни Рая, ни Ада, а человека, и факт невмешательства в его воспитание сил оккультных — и эфирных — спасает весь мир. Никакого вам конца света, никакого восхождения Антихриста на трон и никаких великих битв. Последнее Кроули так вообще приводит в восторг — в своем нынешнем состоянии он бы вряд ли смог справиться даже с девочкой-подростком, что уж говорить про своих коллег и, тем более, самого Сатану.       Все заканчивается даже слишком просто, и человечеству опять феерически везет, а вот Кроули не очень.       Отмененный благодаря не по годам развитой рассудительности Адама Апокалипсис складывает свои полномочия и передает статус главной проблемы разговору с Азирафаэлем. Этот самый разговор состояться просто обязан, и вот от него сбежать ни на какую Альфа Центавру не получится — ангел будет знать, где его искать. И найдет.       Кроули, поставленному перед фактом, остается только смириться и ждать.       Они с Азирафаэлем сидят на обшарпанной старой скамейке, которая надрывно поскрипывает от каждого движения, и ждут самый поздний автобусный рейс «Тадфилд-Лондон». Кроули говорить ничего не хочет, ведь он чувствует себя неловко — и из-за всего сказанного и сделанного, и из-за вскрывшейся самым ужасным из всех возможных способом влюбленности.       «Любви», — поправляет самого себя Кроули, ведь это чувство застоявшееся, проверенное как временем, так и приступами ненависти. Он искренне ненавидит свою любовь, ведь она создает столько неприятностей.       — Я думаю, нам все-таки надо поговорить, — тишину первым нарушает Азирафаэль, и Кроули ему за это безмолвно благодарен. Он потряхивает в руке бутылку такого себе на вкус вина — да и каким оно могло еще быть за пять фунтов? — и решается.       — О чем? — Кроули интересуется наигранно-невинно, давя ухмылку, так и расползающуюся по губам. Ему снова до тошноты смешно и страшно, но сейчас переплетения маков затихли где-то у сердца и вокруг легких, и поэтому дышать легче.       Совершенно не просто, но легче. Возможно, он даже готов к этому разговору.       — О Хана. Ханахи. — Азирафаэль явно пытается вспомнить название придуманной Кроули по дурости болезни, но у него не получается. На языке вертится, а вот сказать никак.       — Ханахаки Бьё, — безразлично произносит Кроули и делает большой глоток бордовой жижи, которую и вином-то назвать язык не поворачивается. Внутреннюю сторону щек вяжет от кислого привкуса, но демона это более чем устраивает. Всяко лучше металла крови в смеси с горечью маковых лепестков.       — Да, точно. Я хотел. Эм-м. Уточнить пару деталей касательно этой твоей гадости, — голос у Азирафаэля сейчас гораздо спокойнее, но он потирает ладони и старается смотреть куда угодно, кроме самого демона. В целом, он старается (и вполне успешно) быть спокойнее, чем при прошлом разговоре, о котором вспоминать совсем уж не хочется.       Но все, что ангел ему наговорил, у Кроули плотно заседает в голове и в покое оставлять не собирается.       — Валяй.       — Я знаю, что по твоей идее она возникает из-за невзаимной любви, но вот. Допустим, если объект вожделения, назовем это так, постепенно влюбляется сам, однако не говорит об этом больному, то..?       — То человек, больной этой дрянью, все равно превращается в живую клумбу. Она же исходит из головы, — Кроули выразительно перебирает пальцами у виска и скашивает взгляд на Азирафаэля, который коротко кивает два раза, что-то отмечая для себя. — Пока человек не услышит про то, что его чувства взаимны, он будет плеваться цветами и постепенно умирать. Давай без осуждающих взглядов и вопросов типа «как твой демонический гений до этого дошел», — он предупреждает на всякий случай, в сущности осознавая, что разговор пойдет по иному пути. — К чему ты вообще об этом, если не считать того... инцидента?       — К тому, что ты оболтус сразу по нескольким статьям, — тяжко вздыхает Азирафаэль и откидывается на спинку скамейки, которая протяжно воет-скрипит.       Даже здесь они умудряются изображать из себя Инь и Янь, ведь Кроули в этот же момент, словно в противовес, подается слегка вперед, а затем поворачивает голову в сторону ангела.       — Я, впрочем, не особо и лучше, если честно, — неожиданно продолжает Азирафаэль, стараясь выровнять подрагивающий из-за волнения и неловкости голос. Он поднимает взгляд на ночное небо, лишь частично затянутое массивными тучами, контуры которых отчетливо просматриваются благодаря свету луны. — Мне, наверное, надо было сделать первый шаг, или как там это называется. Но я рассчитывал на то, что ты будешь более решительным и наглым, как обычно... А ты и здесь оказался непредсказуемым, что тебе, оказывается, свойственно больше всего остального, — он слегка качает головой, а брови Кроули изгибаются в мимическом жесте удивления сразу из-за нескольких вещей.       Во-первых, ему становится ясно, о чем толкует Азирафаэль.       Во-вторых, Кроули ощущает, как в горле возникает ком, постепенно ползущий вверх и вызывающий тошноту. Он напрягается всем телом, но шевеления ни в руках, ни где бы то ни было еще не ощущает, и это кажется странным, как сначала казались цветущие по всему телу маки.       — Ты мне сейчас так в любви своеобразно признаешься? — с тихим смешком интересуется демон и приподнимает очки, смотря теперь на Азирафаэля без искажения линзами.       — Ой, как ты догадался? — кисло спрашивает тот, и они наконец-то встречаются взглядами. — Как ты и сказал пару веков назад, я одна большая нелепость. Мне трудно говорить обо всем этом, на самом деле, а еще.. Мне очень-очень жаль, что ты так натерпелся из-за меня и моей нерешительности.       — Любить я тебя от этого, как видишь, не перестал, — Кроули беззлобно хмыкает и, помешкавшись, придвигается ближе. — И не такая уж ты и нелепость. Скорее, чрезвычайно принципиальный святоша.       Он чувствует, как тягучая смесь из крови, лепестков и самих маков, отмерших от сердца, рвется наружу. Впервые за три тысячи лет демон этому ощущению рад.       — Как ты меня виртуозно утешил. В твоем репертуаре, Энтони Дж. Кроули, — он недолго молчит, а затем, негромко и с сомнением, прибавляет: — Я так и не понял, что значит это «Джей».       Кроули хочется смеяться, но не так, как в прошлый их разговор по душам. Облегченно — вполне подходящее слово.       — Я бы с удовольствием тебя сейчас поцеловал, но, — голос его хрипит, а сам демон начинает заходиться в не столько нездоровом, сколько освобождающем от тяжелого многовекового груза кашле. Итогом становятся алые лепестки и капли крови на спешно подставленной ладони, — весь мой рот в противной красной жиже, и мне, кажется, все еще есть, что выплевывать.       Он стряхивает и лепестки, и кровь с ладони, затем без сожалений вытирая ее об пиджак.       — Мне кажется, ты его испортил, — отстранённо замечает Азирафаэль, внимательно наблюдая за движениями тонких длинных пальцев.       — Да ладно тебе, он же черный. На нем не видно, — Кроули закатывает глаза в своей излюбленной манере и ухмыляется. Через пару секунд он снова заходится в коротком и тихом приступе кашля. Азирафаэль приподнимает брови и мягко улыбается, придвигаясь ближе.       — Насчет поцелуя, — внезапно произносит он, оглаживая лацканы пиджака демона. — Если ты не можешь поцеловать меня, то. Почему бы мне не поцеловать тебя, собственно?       — Звучит невероятно логи... — договорить ему не дают, затыкая лучшим способом из всех, и Кроули даже не смеет возражать — повозмущаться и подуться он еще успеет, благо временные рамки (вернее, их полное отсутствие) позволяют.       У Кроули внутри, под ребрами, возникает волнительный трепет от одного только соприкосновения их губ — у Азирафаэля они сухие и теплые, податливые для дальнейших действий. Демон знает, что ему позволяют вести и всеми силами старается не оплошать, нерешительно сминая губы ангела своими и вглядываясь в чужое лицо. Азирафаэль глаза прикрывает, и Кроули с облегчением и восхищением наблюдает за тем, как трепещут светлые густые ресницы.       Они целуются словно два пятнадцатилетних подростка, скромно обнимаясь — Кроули прижимает Азирафаэля к себе за талию, а тот устраивает руки у него на плечах, одной нежно поглаживая открытую шею. На французский с языком и безбашенными страстями на первый раз они не замахиваются, хотя Кроули, как демон весьма инициативный, пытается к нему перейти. В итоге они лишь сталкиваются зубами и отстраняются друг от друга практически синхронно. Азирафаэль очевидно сдерживает тихие смешки, смотря на демона притворно-возмущенно.       — Не делай так больше без предупреждения, — сдавленно шепчет ангел, и Кроули начинает то ли виновато, то ли неловко хихикать, прижимая его к себе еще крепче.       — Сделаем вид, что я пообещал этого не делать, — он сплевывает лепесток куда-то им под ноги и ухмыляется. — Но мы оба понимаем, что...       — Само собой понимаем, Господь милостливый, чего от тебя еще ожидать, — Азирафаэль мимолетно закатывает глаза, а затем целует Кроули в щеку. — Но меня больше, буду честен, волнует то, что у тебя весь рот в крови. Ты знаешь об этом?       Кроули чрезвычайно широко и чрезвычайно счастливо улыбается окровавленными губами.       — Знаю, мой ангел. Конечно, я знаю.       Выплясывая на самом кончике иглы одного конкретного ангела, Кроули для себя решает, что любить кого-то и быть любимым, в сущности, не так уж и отстойно. А прыжки в собственноручно вырытые ямы даже имеют свои плюсы, пусть и своеобразные.