For Six Thousand More

— Когда? Вопрос тихий, час поздний, а комната тёмная. Прошла пара недель после Апокалипсиса-который-не-случился, и ангел и демон все еще спокойно отдыхают впоследствии А) спасения мира, В) превосходного и поэтического впихивания этого своим боссам, С) и долгого, долгого, назревающего Разговора. В Разговоре не было никакой исповеди. Чтобы в чем-то признаться, для начала нужно сохранить это в тайне. Но это было, своего рода, откровение с обеих сторон. И оно действительно включало одну слезу, красиво скатывающуюся по щеке (Азирафаэль), много слез и также соплей, которые не скроешь ни одними солнцезащитными очками (Кроули), нежное удаление вышеуказанных очков (Азирафаэль), и, наконец, объятие, которое было похоже на кого-то, кто был на борту Титаника и теперь цеплялся за плавающий кусок мебели (оба). Кто-то, может быть, даже произнес слова «не отпускай», но это то, в чем ни один из них никогда не признается. Так что пока оставим это. — Когда? — снова спрашивает Кроули приглушённым голосом. Они лежат, сплетенные вместе, на диване Азирафаэля. Он немного узкий, особенно для одного высокого, худого демона и слегка пухловатого ангела, но о том, чтобы подвинуться, даже речь не идёт. Не тогда, когда Кроули утыкается своим лицом в изгиб его шеи, вдыхая аромат тепла, пряности и достаточно много святости, отчего покалывает в горле. И не тогда, когда две руки Азирафаэля обнимают все еще немного дрожащего демона, а нос полон запахом мягкости и земли после дождя, что исходит от темно-рыжих волос. — Что когда, дорогой мой? У Кроули перехватывает дыхание от этого «дорогой», несмотря на то, как часто ангел произносит это. Азирафаэль снова целует его в ухо, делая вид, словно не замечает. Затем демон поворачивает свою голову, и один жёлтый змеиный глаз смотрит на него. — Ангел, я только что рассказал тебе, как я влюбился в тебя и почему. По крайней мере, ты мог рассказать мне то же самое? — Ах, — лицо ангела смягчается, когда память открывает шкафы, разыскивая папку под названием «О нет». — Ладно. Да. Думаю, я помню, когда, но… может, ты хочешь попробовать догадаться? — Попробовать что? — Догадаться. Такая штука, где ты говоришь то, что ты считаешь ответом, а я отвечаю, правильно это или нет. — Я знаю, что значит догадываться, Ангел, — Кроули фыркает и извивается, чтобы у него стало больше места. — Хорошо, ладно. Тысяча девятьсот сорок первый год. Блицкриг*. Я спас твои книги и, клянусь, слышал метафорический хор ангелов прямо у тебя за спиной. — Хм-м, неплохо, — бормочет Азирафаэль с нежной улыбкой на лице, — но нет. — Нет? — Нет. Вернись немного назад. Кроули закатывает глаза. И это настоящий подвиг, ведь змеиные глаза не предназначены для закатывания. — Окей. Дай мне подумать… тысяча семьсот девяносто третий. Париж. — Лучшие блинчики, что мы когда-либо ели, — говорит Азирафаэль с задумчивостью в глазах. — Но нет. Еще дальше. — Ты сказал немного назад, я вернулся на два столетия! — Еще дальше, дорогой. — Я собираюсь называть каждый отдельный год между сегодняшним и началом сотворения мира, если ты просто не расскажешь мне. Нет. Я собираюсь называть каждую отдельную дату между сегодняшней и началом сотворения мира, если ты просто не расскажешь мне. Это больше двух миллионов дней, ангел, и, поверь мне, я учту каждый из них, пока ты не- — Ладно, хорошо! — Азирафаэль без особого энтузиазма посмотрел на победную ухмылку Кроули. — Я влюбился в тебя… кажется… да. Я влюбился в тебя где-то — если то, что ты рассказал мне, является правдой — эм. Где-то… десять секунд после? Кроули смотрит на него, не до конца понимая. — Десять секунд после чего? — После тебя. Ухмылка Кроули исчезла. На самом деле, его лицо стало удивительно невыразительным. Азирафаэль этого не замечает, потому что его взгляд прикован к потертому месту на спинке дивана, так что ему не нужно смотреть на своего демона. — Я сказал тебе, что отдал свой меч, и ты… ты просто посмотрел на меня. Будто одобрял. Любой другой… — он сглатывает, его голос становится странно хриплым, и Кроули, все еще имея какие-то силы, часть которых покинула его от слишком резкого поворота сюжета, берет руку его ангела и крепко сжимает ее. — Любой другой ангел высмеял бы меня в Саду, — мягко продолжает Азирафаэль. — Не знаю, что бы сделал любой другой демон, но не думаю, что он был бы добрее. Кроули ничего не отвечает. — В общем, вот когда, — Азирафаэль заканчивает, и голос постепенно переходит на чуть громче шёпота. — И я не… я даже не думал, что ты… даже не думал, что ты чувствовал то же самое, я не знал, мог ли ты чувствовать то же самое, до того… до того, ну, ты знаешь, до тысяча девятьсот сорок первого. — Книги? — Нет. — Тогда… — Ты зашёл в церковь, Кроули. Через святую землю. Ради меня. Ты мог бы лишиться физического тела, и все ради меня, снова вляпавшегося в неприятности. — Оу. — Да. — То есть… — Да. — Оу. В тишине в стенах книжного магазина гремят и хлопают, как фейерверк, древние трубы отопления. Мимо проносится машина, сопровождаемая пьяным воплем возмущения. Внутри почти нет света, только лампы уличных фонарей возле окон, но это не имеет значения, ведь ангел и демон могут видеть друг друга без проблем. Наконец, Кроули прочищает горло. Его голос звучит, словно издалека: — Значит… если… если это правда, тогда… — Да, — снова отвечает Азирафаэль, голос которого немного дрожит. Он скрывает это, снова прячась лицом в волосы Кроули. — Мне кажется, дорогой мой, что у нас ужасно много потерянного времени.