Драконы тоже плачут

      — Где Селестина? — выкрикнул он в пустоту.       Но ему никто не ответил.       Ужасная догадка поразила Тима, его сердце забилось гулко и часто. Не могла же она…       «Один из драконов должен умереть. Принести себя в жертву, чтобы открыть путь в Астралис другим».       Он не верил. Не мог поверить. Не хотел. Как Селестина могла оставить его, когда у двуликих наконец появился новый мир, о каком все они так отчаянно мечтали?       Как Селестина могла оставить его?..

***

      Некоторые вещи невозможно простить, даже если сильно любишь. Но если любишь очень сильно, простить можно всё. Любимому человеку. Не себе. Селестину Тим давно простил, а себя не смог.       «Это я должен был пройти по Мосту вместо неё. Я должен был умереть».       Морж бросался заверять друга, что это не так, что её жертва не была напрасной, что это её выбор и что Тим уж точно в случившемся не виноват. Помогало слабо — Венька тоже это понимал и тут же сникал, не зная, как ещё подбодрить друга. Тим только смотрел на него с невыразимой тоской во взгляде, тяжело вздыхал и качал головой в ответ.       Тим отказывался выходить из своей комнаты — не было сил, да и желания тоже. Кроме Моржа, его навещали Тимур с Валерьичем. Реже приходили и Вилл с Аникой. Иногда заглядывала Яна. Пару раз заходил и Матрикс. В остальное время Тим лежал без движения, вперив взгляд в потолок. Слёзы давно закончились, остался только ком в горле и целый ворох невысказанных мыслей, почти осязаемо давящий на плечи. За пять лет столько всего накопилось, что Тим хотел бы сказать Селестине, и никогда уже не сможет. Поначалу он даже записывал всё это в толстую тетрадь, но вскоре прекратил — тетрадь так и осталась валяться где-то там, незаконченная. Первое время и рисовал. Измарал кучу бумаги и четыре альбома для эскизов. И везде — Селест, её фиалковые глаза — лукавые, насмешливые, искрящиеся нежностью, профиль, тронутые улыбкой губы, узкие плечи, собранные в хвост на затылке или свободно струящиеся по плечам серебристые волосы, ладони, спина — всё, что Тим бережно сохранил в своей памяти. Забросил и это, но порою брал в руки один из многочисленных рисунков и долго разглядывал, словно стремясь вобрать в себя каждую линию, каждую чёрточку, и без того намертво отпечатавшуюся в памяти.       Селестина мерещилась ему повсюду. Повсюду мерещился её голос — Тим недоумённо осматривался вокруг, лелея крохотный росток надежды. Перед глазами вставал облик серебристоволосой лунной принцессы, и внутри селилось тёплое умиротворение, какое всякий раз ощущал Тим рядом с Селестиной. «Когда она была жива», — некстати мелькала случайная мысль, и в душе поднималась буря, и сметала все только-только возникшие тёплые чувства, и вновь выбрасывала на поверхность горечь и гадкое осознание реальности. Всё начиналось сначала.       Депрессия — такой диагноз единогласно поставили сразу несколько безликих психиатров, на визитах к которым всё-таки настоял Валерьич. Пробовали лечить и обыкновенными антидепрессантами, и всевозможными двуликими настойками, тем или иным образом оказывающими воздействие на нервную систему. Звали даже Яну, чтобы та делала Тиму особый психический массаж лунной мистикой. Но усиленное врачевание не приносило никаких плодов. Улучшения были незначительными, а вот каждый последующий рецидив оказывался тяжелее предыдущего.       Тиму казалось, что эта боль никогда не уйдёт. Что его горе ещё целую вечность будет вгрызаться в плоть и глодать кости. В нём засела такая глубокая печаль, что теперь он был убеждён — его жизнь делится на две части. Первая — до Часа Затмения — была до краёв наполнена светом, и Тим уверен, что тогда был по-настоящему счастлив. Из-за Селестины. Потому что она была рядом. Вторая же — всеобъемлющий мрак и звенящая тишина. И тягучая тоска, переполняющая нутро. И Тим здесь совершенно один, и его неудержимо тянет сделать один только шаг и сорваться в бездну отчаяния — он на самом краю пропасти. Некому его остановить. Некому спасти. Некому вытащить назад, на свет. Тим непременно сорвётся — какой смысл в этом всём без той, кого он любит больше всего на свете; той, кого больше нет? Если он больше никогда не сможет поговорить с ней, коснуться, заглянуть в её невозможные фиалковые глаза?       Для Тима всё остальное и впрямь потеряло свой смысл. Тимур — да и Валерьич, и Морж, и все остальные — был очень обеспокоен его состоянием. Пытался разговорить, упрашивал поесть, чуть ли не насильно вливал очередную дозу настойки, смешанной со снотворным, чтобы парень поспал хоть немного. К ужасу бывшего астроразведчика, Тим постепенно стал чахнуть. Горе съедало его изнутри. Он не мог принять, что жизнь продолжается. Даже без Селест. Что нужно двигаться дальше. Что нужно привыкать к новой повседневности. Отсутствие Селестины занимало все его мысли — сколько же он мечтал о том, как они вдвоём войдут в легендарный новый двуликий мир… вошли бы, если бы не это проклятое «Один из драконов должен умереть».       Однажды к нему пришёл Алекс. Изумление Тима на время победило его апатию, он приготовился было к… да к чему угодно, их мальчишескую вражду так просто не забыть. Но успокоился, когда понял — они делят одно горе. Только Алекс не поддался ему. А Тим позволил поглотить себя с головой. Бывший враг тогда долго смотрел на него. Не насмешливо, не с презрением, как раньше, а… изучающе. С искренним, неподдельным интересом. И… сочувствующе? Тиму даже стало совестно, стыдно за свою слабость. Он не помнит, о чём они с Алексом говорили, но точно знает, что именно эта встреча принесла с собой облегчение. Ему действительно стало легче. Скользкие щупальца тоски ослабили хватку. Апатия отступила. Тим стал подниматься, ходить по комнате, однажды даже заглянул к Тимуру — тот от неожиданности выронил книги, которые переставлял с полки на полку. Тут же подскочил к Тиму, схватил того за плечи, словно не веря собственным глазам, а потом порывисто обнял парня. Тим недоумённо вскинул брови, когда услышал всхлип бывшего разведчика — Тимур был несказанно рад улучшению его состояния.       Раз в год — в годовщину Затмения — Тим оборачивался драконом, летел к Мосту и долго смотрел на Селестру — статую девушки с огромными хрустальными крыльями. Она неуловимо напоминала ему Селестину. Чем — Тим так и не смог понять. Глядя на неё, он представлял, что Селест прямо здесь, рядом, тоже любуется статуей, и новой планетой, и её луной. Тиму уже не так нестерпимо больно. Внутри него разливается приятное тепло, но…       Раньше он не смог бы ответить на вопрос, могут ли драконы плакать, а сейчас с готовностью скажет — да, могут.