Wild

Leave this blue neighbourhood Never knew loving could hurt this good And it drives me wild

Мы живем в деревне, где очень мало людей и много коров, коз и кур, за которыми нужно ухаживать и не давать им умереть с голоду. Мой день начинается с пяти утра. Я встаю так рано, для того чтобы сперва насыпать корма своему псу и по-совместительству лучшему другу — Флаффи. Я не знаю, почему моя покойная мать придумала такую странную кличку для пса, но очень дорожу им. Он — единственное, что связывает меня с ней. Иногда я слышу ее голос у себя за спиной, но оборачиваясь, вижу только широкое поле за забором и спину отца. Он как обычно скрывается за железными воротами, чтобы успеть на работу. Я знаю, что он не спит по ночам, а просто ходит по двору, выкурив пару сигарет, и смотрит в небо немигающими глазами, что в темноте выглядят пугающими. На утро синяки под глазами старика сияют ярче любой звезды или даже солнца. На следующее утро все повторяется. Говорит отец мало, а после смерти матери стал еще меньше. Не ругает, не кричит, а просто смотрит своим страшным взглядом, на мертвеца похож. Седые длинные волосы свисают комьями около лица, а на лбу россыпь морщин, как и по всему лицу. Рука у него тяжелая, но я привык. Я привык, когда этот человек замахивается и причиняет мне жгучую боль. В такие дни я знаю, что его что-то огорчило: соседка снова не поздоровалась с ним, а может быть он просто слишком устал за последний месяц. Вторая вещь, о которой я обязан позаботится: лошади и коровы. В этом нет ничего сложного, я просто даю им немного сена и иду к курицам с гусями. Для них нужно приготовить корм руками. «Все в порядке, я привык» — говорю я себе изо дня в день. Такая ежедневная рутина ничуть не выматывает меня, потому что я не представляю себя без нее. Не хотел пока я другой жизни. Возможностей съехать от отца в свои шестнадцать я не имею, поэтому остается просто терпеть и каждый вечер залечивать раны на коленках и локтях от тяжелой работы в саду. — Я пошел, — бурчит отец, вырывая меня из своих невеселых мыслей и опять скрывается за железными воротами, хлопая калиткой. После того как я кормлю животных, надеваю старую, потертую, белую рубашку, завязываю галстук на шее, а в голове: «хоть бы удушиться им». Просто закрепить и сжать туго-туго, чтобы до покраснений на лице, до звезд перед глазами и тумана в голове. Но вот только зачем это мне? Напяливаю школьные брюки и затягиваю поясом, потому что ткань некрасиво висит на моих бедрах. В свои шестнадцать я имею букет болезней и проблемы в наборе веса, но я привык. Если бы меня увидела мать, то она бы непременно сказала: «Ох, Юнги, как же ты похудел!». Но она не может. Я уверен, она наблюдает за мной на небесах, но упрекнуть в чем-либо не может. Прощаюсь с Флаффи, почесывая у него за ушком, и на душе становится легче. Покидаю двор и захлопываю все ту же железную калитку. Здороваюсь с соседкой, что неприятно кривиться в ответ, но все же кивает. Я знаю, что после обеда она обсудит со своей подругой каждый синяк на моих руках и щиколотках, потому что обсуждать больше нечего, так как деревня совсем маленькая и здесь ничего не происходит. Тучи на небе начинают сгущаться, а в голове у меня только одна мысль: «Лишь бы отец не напился как на прошлой неделе. Только не сегодня. Пускай это будет в следующем месяце». Зарплату ему сократили, поэтому ему ничего не остается как злиться на себя, на меня, на весь мир, что так жестоко с ним обошелся. Я правда жалею его время от времени, но не настолько, чтобы испытывать теплое чувство или восхищаться. Жалею как бедное животное, которых я так люблю. Звучит звонок с урока, и я весь сжимаюсь как внутренне, так и внешне. Натягиваю рукава большой рубашки на запястья, на которых краснеют новые ссадины, и красуются старые синяки и ушибы. Ученики неторопливо рассаживаются по своим местам. Как я уже сказал, людей в нашей деревне меньше, чем вы можете себе вообразить. Это Богом забытое место вдали от цивилизации не пользуется популярностью. Говорят, что в сельской местности легче дышится, но я же задыхаюсь, будто дышу азотом в чистом виде. Настолько я не переношу этот чудовищный воздух. Люди, которые здесь живут, настолько несчастны и угрюмы, что вы не можете себе даже представить. О вежливости они знают только по книгам и фильмам, которые крутят в местном кинотеатре. Именно поэтому, когда в класс заходит он, то все разговоры прекращаются, и все следят за новым неизвестным ранее объектом, что появился в их обители. Здесь не переносят чужаков. Гробовая тишина, и только слышны за окном порывы ветра, что колышут ветки у старой вишни, стоящей возле главного входа в школу. Этот парень, что только что вошел в класс, у него невероятно несчастные глаза. И это не то, что можно приобрести со временем, он родился с этим. Мешковатая форма скрывает от любопытных глаз его фигуру, которая кажется бесформенной. Когда он смотрит на меня, мое сердце щемит в груди, потому что эти глубокие и затягивающие в свою пучину глаза цвета карамели притягивают, хочется смотреть в них еще и еще. И каждый раз, когда посмотришь в них, то найдешь что-то новое, будто скрывают какую-то историю. Они выражают безразличие, но одновременно и тоску, они имеют веселый блеск, но переливаются до невозможного печально. Черные локоны спадают на лоб, будто пряча лицо парня от любопытных глаз и заботливо укрывая брови, которые почему-то сейчас мне захотелось увидеть. Нельзя понять, что в данный момент чувствует мой объект наблюдения, но то, что в такой ситуации любому человеку бы стало неловко, это верно. Новенький проходится взглядом и по всем присутствующим, а я невольно застываю под этим стеклянным зрачком, что придавливает меня к земле. Кажется, что даже дыхание задерживаю. Спешу поскорее отвернуться и не видеть, но тут случается невероятное. — Здравствуйте, я Пак Чимин, приехал из Пусана. Надеюсь мы поладим, — и делает поклон на девяносто градусов с легкой улыбкой, что моментально озаряет его лицо. Его щеки приобрели особенно милую форму, и обстановка в классе даже как-то изменилась. Ответом на его представление послужило молчание. Наверняка этому парню сейчас неуютно, но это последнее, что должно меня волновать, потому что друзей я заводить не собираюсь, из-за того что с ними нужно поддерживать связь, тратить время, которого у меня ничтожно мало, на бесполезные встречи, чтобы просто посмотреть интересный фильм или вкусно поесть в единственной в округе забегаловке, но это все я могу сделать один. Для меня не существует других людей. Весь мой мир замкнулся на моем отце, который не проявляет себя как человек от слова совсем, и на Флаффи, что всегда встречает меня у калитки после школы, отчасти от того, что хочет есть. Пес встречает меня и провожает каждый день, и я бесконечно ему благодарен. Зализывает мои раны, а я смеюсь, потому что мне щекотно, но не протестую. Иногда он забывает, как сильно вырос, поэтому валит меня на землю, что не составляет особого труда для него, и лижет все лицо, слюнявит темные пряди волос и смешно сопит при этом. А я не ворчу, потому что это все, что мне нужно от этого мира в данный момент. Я не знаю другой жизни. Вечер наступает слишком быстро, потому что я весь день после школы работаю в саду, а потом просто сижу на пеньке, что стоит у нас во дворе, и бездумно пялюсь в ярко красное небо. Выглядит так, будто на него пролили гранатовый сок, и он растекся по поверхности неравномерно. Цвет роз, которых несметное количество в нашем саду, цвет крови, которую я стираю с рук и лица. Знаю какого цвета моя кровь и ощущаю себя живым уже тогда, когда вижу, что она такая, какой должна быть. Не голубая, не зеленая, а кровавая, как бы странно это не звучало. Действительно, ведь если есть разные странные названия цветов, то почему не должно существовать кровавого. Так вот это — кровавое небо, которое означает либо хорошее предзнаменование, либо разрушение моего мира. Флаффи подходит ко мне и снова лижет меня в коленку, а я опускаю ладонь на его макушку и выдавливаю из себя смешок, который должен означать, что я в порядке, что все пока что хорошо. Следующий день в школе я провел как обычно, но все же что-то изменилось. С новеньким никто не заговорил со вчерашнего дня, но он не подает виду, что как-то разочарован этим. Чимин необычайно умен, о чем не поленились сообщить учителя во второй день его учебы здесь. Каким бы хорошим парнем он не был, он все равно здесь чужак и смотрят на него соответствующе. Я часто поворачиваюсь, чтобы застать его за рассматриванием старой вишни в окне, ветки которой скоро дотянуться внутрь класса, а все потому, что некому спилить их. В такие моменты лицо парня озаряется каким-то теплом и восхищением. Я не представляю, как можно смотреть на что-то с таким выражением лица, полным детского восторга и радости. Мне давно незнакомы эти чувства, их убила во мне тяжелая сельская жизнь. Из-за этого цветы в саду пахнут невкусно, а листва на деревьях не ярко зеленого цвета, а болотного, до тошноты противного. Я наблюдаю за ним неосознанно исподтишка, поэтому пока не был пойман. В школе я — тень, поэтому никто никогда не засечет меня за этим делом, ведь я — пустое место. Иду по коридору, потому что учитель попросил занести бумаги в учительскую, когда сам пошел на урок. Коридор пустой, потому что звонок уже прозвенел, и ученики нехотя расползлись по классам. Я шагаю уверенно, потому что без людей кругом мне дышится легче. В ушах отдается одинокий стук каблуков моих старых ботинок о паркет. Застываю на месте, когда прохожу около одного из окон и против своей воли задерживаю взгляд на засохшей, старой вишне. Думаю, как кто-то может считать такой вид красивым, как кто-то может часами смотреть на нее как на восьмое чудо света и быть настолько счастливым? Задаваясь этими насущными вопросами, я не заметил, как простоял достаточно долгое время на одном месте. Ответы на эти вопросы я так и не нашел как ни старался, но, поворачиваясь, неаккуратно задел кого-то плечом. Бумаги вылетели у меня из рук, а старый синяк на плече нещадно заныл, напоминая о себе. Этот кто-то сел на корточки и стал собирать листы. Сначала мне в нос ударил запах чего-то очень приятного, но оценить его происхождение я не смогу. Потом я увидел Чимина, что сидел у меня в ногах и с невозмутимым лицом складывал листы в аккуратную стопку, стараясь не помять их. У меня как будто украли дыхание в этот момент. От того, как падают солнечные лучи из окна на его горбинку на носу, от того, как его ресницы подрагивают, когда он сосредотачивается, от того, как он кусает нижнюю губу и порой прячет глаза за длинную челку, у меня сердце стучит в ушах от этого. Не могу отвести взгляда, не могу запретить себе смотреть или даже сдвинуться с места, не посмею подать признаков жизни и сказать элементарное спасибо. Глаза уже режет от того, что я долго их не закрывал, и я позволяю себе прикрыть их на секунду, надеясь, что Чимин за это время никуда не уйдет и будет все также сидеть на корточках передо мной. Надеюсь, что я не придумал себе этого человека, который с нечеловеческой силой манит меня к себе. Позволяю себе одну вещь: окунуться в чувства, что испытываю, с головой. Широко улыбаюсь впервые за долгое время не животному, а человеку. Пак Чимину, который дает мне бумаги, выпрямляясь в полный рост, тем самым давая мне знать, что он чуть ниже меня. Он смотрит на меня странно, а я все еще не могу перестать улыбаться, потому что изголодался по этому сильнее, чем мог себе представить. Снова прячет свои глаза за растрепанную челку и горбиться, становится еще меньше, чем есть на самом деле. Я так и не смог выдавить из себя ни слова и понял, что упустил нужный момент только тогда, когда фигура парня в мешковатом пиджаке исчезла за поворотом коридора. Я совсем забыл, что стою на твердом полу, а не парю в небе. Где я? Кто я? Куда я шел? Все эти вопросы не так сейчас важны, потому что только ощущение маленьких пальцев Чимина на моей ладони, когда он передавал мне листы, имеют значение. А вечером приходит отец вдрызг пьяный и ужасно злой. Это видно по его качающейся походке, когда он заходит в калитку и с лязгом закрывает ее, матеря всех и вся. Я запираюсь в своей комнате, как уже давно привык, и обхватываю руками колени, поджимая ноги к груди. Сижу на холодном полу в одной тонкой ночной рубашке, что свисает с моего плеча, и прислушиваюсь к шагам в доме. Стук его сапогов я не перепутаю ни с чем. Остается только молится, чтобы он не зашел в мою комнату и не ударил молча, как он это всегда делает, когда вспоминает, что жизнь — конченное дерьмо, которое тянется слишком медленно. Отец пьет, чтобы приблизить себя на шаг ко дню своей смерти, чтобы покончить со всем этим как можно скорее и возможно болезненнее. Для меня же смерть не имеет особого значения, потому что эта не та вещь, о которой нужно думать, которую нужно боятся или презирать. Она просто существует и все. Везде достанет и найдет. Перед ее лицом все равны. Но мой отец думает, что она хочет встретиться с ним поскорее, поэтому ходит на озеро, что находится недалеко от нашего дома и подолгу смотрит на водную гладь. В этом озере когда-то и утонула моя мать. Он будто спрашивает у воды: «За что?». А она не отвечает ему, потому что не может дать ответы на очевидные вопросы. Мои пальцы замерзли, и ноги затекли от долгого сидения в одном положении, но я не смею пошевельнуться. Даже дышу как можно тише, а когда отец проходит мимо моей спальни в свою тяжелым шагом, то вообще втягиваю голову и задерживаю дыхание. Страх быть побитым гораздо тяжелее переносится, чем побои. Кажется удача сегодня на моей стороне, поэтому шаги стихают, а это означает, что отец в своей комнате и скорее всего завалился спать. Теперь можно не волноваться о том, что я издам какой-нибудь звук. Тяжко вздыхаю и поднимаюсь с пола. Эта давняя привычка — сидеть на полу в опасные моменты выходит мне боком, потому что тело все ноет, а голая кожа становится холодной словно льдина. Обычно я беру Флаффи в постель, чтобы он согрел меня, и сегодня поступаю также и плевать, что лапы грязные. Завтра еще один долгий день. Подъем в пять утра — это не так уж плохо, если ты привык к такому. Более того, я дорожу моментами, когда я в безопасности, а утро — один из таких моментов. Пока отец спит после попойки, а я хлопочу во дворе, то я могу собрать свои мысли в кучу и побыть наедине с собой. Конечно формально я не один, ведь Флаффи как обычно вертится рядом со мной и просит, чтобы я его погладил, но все же. В это утро, когда я прохожу мимо старой вишни, то в моей груди разливается какое-то по-особенному теплое чувство, я бы хотел его достать и положить на полку, чтобы смог брать в нужное время и греться. Солнце светит, но мне все равно холодно. Мне кажется, что я застудил пятую точку, сидя вчера вечером на полу, но ничего не могу с собой поделать. Обычное весеннее утро, которое не предвещает ничего особенного. Я нахожу в этом особое упоение. Когда я вхожу в школу, то первым делом мой взгляд ищет в толпе учеников Чимина. Я не желаю этого, это происходит само собой. И я нахожу его стоящего с низенькой девочкой с длинными распущенными волосами, наполовину прикрывающими ее лицо. Она улыбается ему, заведя руки за спину, а на ее губах помада непозволительно яркого цвета. Все ее действия говорят о смущении, красные щечки украшают миловидное личико. Не один я смотрю на эту парочку, некоторые школьники тоже остановились, чтобы посмотреть. Чимин будто не замечает взглядов и продолжает разговор, о чем бы он ни был. Я непроизвольно сжимаю кулаки и пытаюсь считать эмоции на лице парня, но все безрезультатно. Длинная челка закрывает обзор, и я не вижу его глаз. Когда я не могу увидеть его глаз, я беспокоюсь. В один миг лицо девочки отражает тревогу, а потом и понимание. Я буквально слышу звук разбившегося сердца. На самом деле она довольна смела, раз решила заговорить с новеньким и кажется призналась даже ему в своих чувствах, но вы же помните, что чужаков у нас не любят, поэтому ее наказание не заставит себя ждать. С такими вот смельчаками, которые идут на поводу у своих чувств, разговор короткий. Чимин — чужак, и никогда не станет своим. Новенькому будто неинтересно, что потом станет с этой девочкой или он искусно делает вид, что ему не интересно, но так или иначе он уходит прочь, стараясь не касаться чужих плеч своими. На минуту кажется, что он мажет глазами в сторону и видит меня, задерживая взгляд, который я чувствую кожей, но дурацкая челка по-прежнему закрывает верхнюю часть его лица. А в обед я нахожу жутко измятую записку у себя на парте. Разворачиваю клочок бумаги не без любопытства и вчитываюсь в размашистый, кривой почерк. После уроков у старой вишни. — В весеннее время, такое как сейчас, она необычайно красиво цветет. Верно? — слышу знакомый голос у себя за спиной и с хрустом поворачиваю шею. О чем я вообще думал, когда приходил сюда? На что надеялся и чего ожидал? Хотел удостовериться, что тем, кто оставил записку и правда является Пак Чимин? Ну удостоверился и что теперь? Просто сначала что-то делаю, а потому думаю головой. Я начинаю ненавидеть себя еще больше, когда мое плечо обжигает короткое прикосновение его пальцев. — Разве ты не смотришь на нее изо дня в день? Я прочищаю горло и пытаюсь выдавить из себя хоть что-то, но получается только хрип. Начинаю презирать себя. Чимин ждет ответа и встает прямо передо мной под огромной, свисающей низко старой веткой вишни с чудесными цветами на ней. Я смотрю на тебя, — хочет сорваться с моих губ, но вспоминается тот случай с отвергнутой девочкой. Чимин просто хочет казаться не равнодушным прямо сейчас. А еще он не естественно бледен, в такое время дня, когда лучи солнца щекочут лицо, мне кажется, что кожа его светится. — Дай услышать твой голос, — на грани слышимости произносит парень, тем самым сводя меня с ума. — Она мне нравится, — отвечаю я. Вру, не моргнув и глазом. Никогда прежде не врал, потому что редко в кем разговариваю. Вследствие этого навык человеческого общения, поддержания диалога и тому подобное на нуле. Мечтаю оказаться дома, забраться в кровать под пыльное одеяло и дрожать там до вечера. Кожа покрывается холодным потом, а Чимин все еще не убирает руку и улыбается. — Я никого не знаю, — начинает Чимин, привлекая мое внимание и облизывая губы цвета спелой вишни, — поэтому не мог бы ты показать мне где у вас продуктовый. Мать попросила об одолжении. Как твое имя? — спрашивает Чимин совершенно неожиданно, но и чертовски вовремя. Обычно с этого начинают знакомство. Ведь да? — М-Мин Юнги, — почему-то заикаюсь. Я все еще в ступоре и громко сглатываю, глядя в эти глаза хамелеоны вблизи. Ужасно притягателен и изящен в своей манере, кладет свою руку на мою шею так уверенно, что мой мозг отключается. Чувствую голой кожей подушечки его пальцев, и моя температура подскакивает, кажется у меня аритмия или что-то подобное. Хочется снять рубашку, хотя до недавнего времени бросало в дрожь от холода. Я в смятении и ничего не говорю, пока мы идем по дороге. На улицах в это время не так много людей, но меня и не волнует их мнение, мне хоть раскаленное железо в глотку залей, все равно будет приятно идти рядом с Чимином вот так, даже без физического контакта, соприкасаясь душами. Несколько раз его короткий, милый мизинец задевает мою ладонь, отчего меня бьет мелкая дрожь. Кажется, лихорадка. Кажется, меня уже не спасти. Смотрит на меня, а глаза у него в этот момент чрезвычайно добрые, такие, я бы даже сказал, нежные. Его взгляд сравним с солнцем в дождливый день, с луной в ясную ночь, со звездами на черном небе, с первым весенним лучом… Продолжать можно до бесконечности. — А ты где живешь? — и тут я понимаю, что прослушал все, что он говорил своим прекрасным ртом, который предназначен для другого, по-моему скромному мнению. Я такое в кино видел. Когда женщина и мужчина соприкасаются губами и выглядят весьма довольными. Я уже не маленький и все понимаю, но не понимаю, почему я так хочу накрыть пухлые губы своего одноклассника своими. Такие совратят любого. — Недалеко, — отвечаю я на заданный вопрос и машу неопределенно рукой. Мысли о поцелуе сделали мою голову пустой. — Мы могли бы подружиться, — заявляет Чимин, а я открываю свой рот, потому что не верю своим ушам. — Что скажешь? — и ждет ответа со взглядом побитого щенка. — Со следующей недели я буду работать в поле, так как начинаются каникулы, поэтому у меня совсем нет времени, — оправдываюсь я и кусаю щеку изнутри до крови. Вкус ее отрезвляет. Нельзя. — Я тоже буду работать, — на полном серьезе заявляет Чимин, — маман припахала, говорит, найди себе уже друзей, бесполезное ты дерьмо, и денег в дом принеси, — пожимает плечами. Он явно привык, что его называют бесполезным дерьмом, но я не подаю виду, что это меня беспокоит, ведь я тоже привык. Все мы слишком быстро привыкаем к такому так, что потом не мыслим свою жизнь без этого, как новая доза наркотика. К нему можешь привыкнуть — к боли тоже. Жестокое отношение — не конец жизни, а просто малая часть. Мы останавливаемся около магазина. Чимин чертит носком кеда узоры на дороге, а я решаю уставится в небо. — Мне бывает одиноко, — голос Чимина опасно дрожит, когда он говорит эти слова. Я все еще не смотрю на него. Сердце разрывается на части, а потом я понимаю, что остался посреди дороги один, и дверь продуктового уже закрылась, звеня колокольчиком. Звук этого колокольчика будто отозвался в моем сердце. Неужели так звучит то чувство, что я сейчас испытываю? Чимин будто хотел договорить и кажется открыть свою душу, но прервал самого себя. Мне оставалось только кусать локти от того, что я мог чем-то дать понять, что этот парень мне не интересен. Но это не так. Я хочу, чтобы он вечно рассказывал мне о своих переживаниях, проблемах. Надо бы остановиться, догнать его и сжать в своих объятьях, потому что отпускать вот так не хочется. Кто знает, когда я уйду из жизни по вине своего отца. Это дело времени. Хочу проводить с тобой время, пока я жив. Старые раны заболели с новой силой, когда я дошел до дома и посмотрел на ужасающую черную калитку, что ведет прямиком в мой личный ад. Время до каникул тянулось до невыносимого медленно. Я считал часы, минуты, секунды. Подолгу иногда мог сидеть на кровати, вперившись взглядом в огромные настенные часы. Их тиканье заставляло меня мелко вздрагивать, а потом я услышал это. Оно самое. Отчетливый стук входной двери, как будто кто-то распахнул ее с ноги. Мое сердце сначала закатилось в глотку, а потом и вовсе остановилось. Дышать не представлялось возможным, когда я услышал тяжелое дыхание за закрытой дверью. Захотелось закричать, потому что он не пройдет мимо, как делал это каждый раз, он вломиться сюда на этот раз и будет безжалостен. Я сглотнул ком в горле и осознал, что перед глазами все плывет, а по щекам текут горячие слезы, обжигая сухую кожу. На лице синяков никогда не было, потому что мой отец всегда осторожен и щепетилен в этом вопросе. Вот и сейчас дверь, ведущая в мою комнату с ужасающим скрипом распахнулась, и я смог сквозь слезы разглядеть темную, такую знакомую фигуру. Стремительное приближение и я уже чувствую его дыхание возле моего уха, его руки на вороте моей ночной рубашке, запах сигарет и перегара, ворвавшиеся в мой нос еще с того момента, когда он только вошел дом. На этот раз отец был неаккуратен. Первый удар пришелся по лицу, что обычно не в его правилах, но я не мог об этом думать. Я ни о чем не мог думать, только о жгучей боли, пронзающей все мое естество тысячами иголок. Он бил меня отчаянно и остервенело, роняя на пол, а потом больно поднимая. Прошло, как мне показалось, около двух часов, на самом же деле не более пяти минут. Мужчина остановился и, тяжело дыша, приблизил свое лицо к моему. В темноте я мог видеть лишь его глаза, полные ненависти, темные. Они всегда такими были. Слезные дорожки не успели высохнуть на моих щеках и блестели в очертаниях лунного света. — Ты всегда был таким, — хриплым голосом заговорил отец. Мои глаза распахнулись в удивлении, я не смел даже дышать. Раньше он никогда не заговаривал со мной, когда бил, — такой же размазня, как и она, — и выпустил меня из тисков, разрешая глотать украденный воздух полной грудью. Мне будто залили керосина в глаза, потому что они неимоверно щипали, причиняя жгучую боль. Всему виной мои слезы на бесчисленных синяках. Мои руки и запястья от локтя горели и были мокрыми. Я так и остался стоять посреди темной комнаты и вдыхать воздух, который причинял мне лишь боль внутри. Чувствовал себя грязным, потому что на меня смотрели как на существо, которое недостойно жить. Я ужасен. Смерть — спасение. Никогда это выражение не было для меня правдивым до этого момента. Смотрю в зеркало уже утром и понимаю, что в темноте все выглядело не так уж плохо. Но на самом то деле ничем не исправить плачевное положение. Именно поэтому я решаю не пойти в школу впервые за этот год. Просто прогулять без объяснения причин. Из тяжелых мыслей вырывает теплый язык на коленке и радостный лай Флаффи. Я становлюсь на колени и морщусь, потому что кожа на ногах стягивается. Глажу это милое создание и понимаю, что он голоден. Я как обычно встал в пять утра и сделал все необходимое, но забыл о своем верном друге. Такое случается со мной впервые, как и синяки на лице, которых быть никогда не должно было. Я действительно заслужил это: быть его игрушкой для битья на протяжении такого долгого времени. Если это так, то я где-то был неправ и где-то нагрешил. Флаффи сыт, хозяйство накормлено, поэтому я отправляюсь в сад. Красивое вишневое дерево в саду прекрасно расцвело. Я вспоминаю о Чимине, который восхищается тем старым деревом так искренне, будто ничего красивее в своей жизни не видел. Улыбаюсь, но ранка на губе дает о себе знать, жжет. Надо обработать раны. Ближе к семи вечера, я заканчиваю свои дела и иду захлопывать калитку, потому что отец не любит, чтобы она была открыта, а гневать его в такое время — себе дороже. Небо потемнело, и тучи налились свинцом, предвещая не самую благоприятную погоду, но мне это нравится. Только я не знал, что это предзнаменование. Касаюсь рукой тяжелого металла калитки и порыв ветра заставляет меня содрогнуться, тяжелая дождевая капля опускается на щеку и течет по коже, я все еще чувствую дискомфорт из-за побоев. Собираюсь захлопнуть и останавливаюсь, взглядом запинаясь о фигуру, приближающуюся прямиком ко мне. Волосы безжалостно треплет ветер, поэтому разглядеть лица не могу, но фигура говорит голосом Чимина: — Что случилось? Да, хочется закричать. Сесть на корточки как маленький ребенок и дать волю чувствам. Что-то действительно случилось и я нуждаюсь в помощи. Я сам этого не осознавал, но рядом никого не было, кто бы мог спросить у меня об этом. Спросить что я сейчас переживаю и не нужна ли мне помощь. Помощь — нужна. Я перебираю в пальцах ручку калитки, все также наклонившись. Не моргаю, потому что хочу запомнить этого парня таким: в обычных летних шортах, слегка больших ему, свисающих вдоль невероятно худых ног, белой футболке с цветной надписью «Youth» на ней, угольными волосами, настолько черными, что кажутся ненастоящими. Он кажется нереальным. Мы все еще стоим и молчим. Он молчит, ожидая ответа от меня, а я молчу, потому что он своим присутствием забрал способность говорить и мыслить здраво. — Не уходи, — слишком неожиданно хриплю, видя, как лицо Чимина вытягивается от удивления. Прекрасные эмоции на его лице хочу впитывать. Начинается настоящий ливень вперемешку с градом и шквалистым ветром. Даже погода не хочет, чтобы вечерний гость покидал меня, поэтому я хватаю запястье Чимина, впервые за все это время прикасаюсь к его коже, и она — мягкая. Невероятно. Тяну его на себя и не замечаю должного сопротивления, поэтому следую обратно во двор, захлопывая наконец калитку и пытаясь скрыться от дождя. Вода бьет по лицу, но я не закрываю глаз, чтобы это не оказалось сном, чтобы Чимин, весь мокрый и настоящий, идущий прямо за мной, не оказался миражом, шуткой моего сознания. Мои руки не слушаются меня, когда вожусь с замком уже в прихожей нашего маленького жилища. Краем уха слышу сзади сбитое дыхание парня, который никогда не должен был здесь оказаться, но он здесь. Когда справляюсь с дверью, делая что положено, меня простреливает мысль о том, что хожу по краю, что опасно находится с Чимином в одной комнате и на таком расстоянии. Но он приближается, опасно медленно, а я отсчитываю удары моего сердца, чтобы отвлечься от его глаз, блестящих за челкой, от его губ, искусанных. Когда ты смотришь на меня вот так, мне хочется нарушить все правила. — Что…это? — спрашивает Чимин, разрезая своим голосом звук капель дождя по крыше, и касается моей щеки, которая дико отдает острой болью от этого. Я пытаюсь отстранится, потому что клянусь, что мне слишком приятно, и я могу умереть от этого. Короткие пальцы Чимина проникают мне под кожу и обжигают все мои внутренности. Во мне пожар, я начинаю чувствовать жжение. Никогда не думал, что прикосновения могут лечить, особенно касания парня. Он смотри мне прямо в душу и, ничего не говоря, пятится назад, утягивая меня с собой. Я последовал бы за ним хоть в пропасть, хоть на тот свет, лишь бы он смотрел на меня также, как и сейчас, всегда. Неведомо как для меня самого, мы оказались в моей комнате, которая тонула в мраке из-за тяжелых туч за окном и непрекращающегося дождя. Мы одни. — Что ты хочешь? — спрашивает Чимин. смотря уверенным взглядом. — Поцелуй, — против воли вырывается у меня, когда мы опускаемся на грязное покрывало моей старой кровати. — Так сделай. Он тоже этого хочет. У нас все взаимно, от этого и больно. Меня должны были оттолкнуть, но пригрели, должны были сжечь все мои надежды, но возродили из пепла. Я отстранился на секунду, а потом, увидев блеск желания в этих невероятно глубоких и грустных глазах, я решился. Я не умею целоваться, но видел тысячу раз, представлял. Но представления не шли ни в какое сравнение с удушающей реальностью. Касаюсь его губ медленно и осторожно, он опаляет кожу своим жарким дыханием. Поцелуй не глубокий, невинный, неуверенный. Чимин тоже не умеет, он облизывает мою нижнюю губу, а я мычу, потому что ранка на губе начинает гореть огнем, тянуть. Я начинаю гореть. Его руки обхватывают мою шею, и он неосторожно касается нового синяка, отчего я шиплю, но терплю, потому что не хочу останавливаться. Он прекращает поцелуй, чтобы вдохнуть такой необходимый воздух и взгляд его в темноте еще более грустный чем обычно. Я люблю его, этот взгляд. — Это впервые, — говорит Чимин, нарушая тишину своим хриплым, высоким голосом, который явно не слушается его, — это сводит меня с ума, — и хмыкает, вытирая губы, на которых блестит слюна, тыльной стороной ладони, — кто это сделал? — спрашивает он, надеясь на ответ. Я все еще молчу, потому что эмоции переполняют, и не хочу говорить ни об этом, ни о чем-либо еще. — Скажи. — Мой отец, — слишком резко отвечаю я и прячу взгляд. — Почему? — Потому что я ужасен. Я слаб и не могу противостоять, вот почему, — я действительно убежден, что это моя вина. Чимин слишком громко вдыхает, и я не могу понять почему. — Ты плачешь, — говорит он, а голос у него самого предательски дрожит. А я не заметил, когда стал таким размазней, как и сказал мне старик. — Он должен прийти с минуты на минуту, — вспоминаю я, а сердце в груди грохочет, когда представляю, что будет, если он увидит посторонних доме, — тебе надо уйти. Вижу в его глазах непонимание и нежелание понять, почему я себя так веду, но для этого есть причины. У отца есть складной нож, а еще он не считает меня за человека, которому может требоваться общение с другими людьми. Я просто должен выполнять всю работу, которую не в силах делать он. Взгляд Чимина теплеет и мне больно от этого, а еще больнее, когда он наклоняется к моей шее, опаляя кожу своим горячим дыханием и засасывает кожу своими пухлыми губами, такими огромными и мягкими. В груди ноет от осознания того, что на бледной коже теперь красуется его засос. Короткие пальцы утопают в моих жестких волосах, сжимая у корней, и мое сознание летит к черту. Чимин облизывает чуть ниже моего кадыка, который нервно дергается в этот момент. Я уже открыто подставляюсь под ласку и понимаю, насколько неловкими и в то же время влюбленными мы выглядим. Мои руки опускаются на его талию, и я тону в его дыхании, которое покрывает мою кожу тысячами мурашек. Оттягиваю его футболку с цветной надписью и задираю ее, чтобы припасть губами к подрагивающему животу и заслужить тихий выдох от него. Он мокрый, его живот, от моей слюны и пота, что покрывает и мое тело тоже. Чимину правда нужно уйти, потому что уже почти девять, а отец прибудет совсем скоро. Не хочу останавливаться, впиваюсь короткими ногтями в его ребра и валю на спину, слышу его удивленный возглас. Мы оба в одежде, потому что если ее не будет, то сорвет тормоза у нас обоих. Мы не знаем, как приносить удовольствие друг другу, но неосознанно доводим себя до его пика. Ткань футболки задрана и я могу исследовать глазами его ребра, загорелую кожу на животе и один красный сосок, который так и хочется засосать, что я и делаю. Спина Чимина изгибается, когда я это делаю, и он неосторожно касается своим пахом моего. Ткань между нами раздражает и приносит мне боль, немного отрезвляя полетевший в тартарары рассудок. — Тебе пора, — говорю слишком резко, отстраняясь и скрывая его голый живот. Он разочарованно сопит и смотрит, но не возражает, потому что понимает, что я могу сильно пострадать, если он не послушается. Не говорит боле ничего, а просто поднимается со скрипом с кровати и скрывается из виду. Я слышу как хлопает входная дверь, а затем и железная калитка. А еще я слышу звук дождя, который надолго засядет в моем мозгу вперемешку с тихими выдохами Чимина. На самом деле дождь прекратился некоторое время назад, но я, кажется, схожу с ума. Отец и правда приходит спустя пять минут и долго ходит по двору. Точит свой любимый нож и гремит удочками, потому что завтра у него выходной, и он решил, видимо, сходить на рыбалку. Завтра начинаются каникулы, а это значит — меня не будет долгое время дома. Каждый год я собираю вещи и в начале июня еду работать в поле. Этот год не исключение, различие только в том, что там я смогу встретить Чимина снова. Там мне не нужно будет его прогонять из-за ужасно строгого отца, который не признает любовь, а особенно такую не совсем обычную. Меня как сына не признает и не хочет признавать. Я лег спать рано, потому что завтра автобус отходит в четыре утра, поэтому встать надо в три. Когда прозвенел будильник, мне показалось, что я не проспал и часа, настолько разбитое состояние у меня было, а еще ранка на губе нещадно ныла из-за того поцелуя с Чимином, но я бы не назвал его таким. Это было слияние наших губ, осторожное соприкосновение, столкновение двух айсбергов, что неотвратимо. Это кажется настолько правильным и не правильным в одно и то же время, что начинает пугать. Я собираю вещи, уделяю внимание этому именно утром, потому что вечером не смог собрать свои мозги в кучу и как следует сосредоточится: перед глазами стоит Чимин, его руки, приоткрытые губы, загорелый живот, который из-под футболки, россыпь родинок на плече, я еле уснул этой ночью. Этого мне не хватало всю мою жизнь: волнительного физического контакта хоть с кем-нибудь. Я первый раз так сильно возбудился от того, что кто-то просто существовал, был в поле зрения и манил своей убийственной загадочностью. Для всех простой мальчишка, а для меня — идеал. С тяжелой головой я погрузил свою маленькую сумку в багажное отделение и отправился внутрь автобуса. Он был пуст, только черная макушка выглядывала на заднем сидении и показалась она мне знакомой. Приблизившись, никаких сомнений не осталось о том, что это Чимин. Именно то, что мы решили ехать в одно и то же время, поразило меня. В жизни ведь так не бывает. Глаза парня были закрыты, и снова эта черная челка, от которой я так мечтаю избавится, закрывала их. Руки были сжаты в кулаки, многочисленные мозоли говорили о том, что он немало провел времени за тяжелой работой. Только сейчас я подумал о том, что вчера Чимин был каким-то еще более грустным и уставшим чем обычно. Ловлю себя на мысли, что мне есть дело до него, что я хочу знать о нем все, что хочу подойти и убрать эту челку с его глаз, поцеловать в лоб и увидеть, как он морщит свой великолепный нос, поцелованный солнцем. Я так и делаю. Автобус трогается, и я сажусь рядом на сиденье, чтобы всю дорогу не свести глаз с прекрасного юношеского лица и посчитать родинки на руках. На его руках с мягкой, но натруженной кожей. Смотрю на свои с проступающими венами, будто безжизненные и замечаю дикий контраст цвета, когда мы кожа к коже, когда идет граница белого и ярко телесного, толстой кожи и просвечивающейся, тонкого запястья и потолще. Мы настолько разные, но мне это так нравится. Наши коленки постоянно соприкасаются, когда колеса автобуса сталкиваются с кочкой, так, что сердечко начинает трепыхаться, и дыхание захватывает. Его голова падает мне на плечо слишком резко и неожиданно. Я вздрагиваю, но стараюсь играть роль хорошей подставки, чтобы не дай Бог не проснулся. Я сохраню твой сон. Мы выгружаемся, а перед нами, картина которая никогда не надоест: широкое и бескрайнее поле, небо хмурое и необъятное. Хочется обнять каждый колосок, каждую травинку, чтобы понять — вот оно счастье. За это время мы обменялись Кивками с парнем. Большего нам и не нужно. К нам с Чимином подбегает мальчишка. Руки у него все в мозолях, а на щеке пятно грязи, волосы торчат в разные стороны от того, что он их рукой грязной чешет. Смотрит своими любознательными глазами и прячется за спиной женщины, что как будто из ниоткуда вырастает. — Вы работники? — спрашивает она мелодичным голосом, а мы киваем, — тогда я вас отведу к Аки, — и ведет нас в сторону скопления людей. Там же стоят машины с прицепами, в которые загружают клубнику. Чимин улыбается мальчишке, что в рот колосинку взял и жует, смотря странными глазами, — вот и он. Аки! — кричит женщина, а я вздрагиваю от неожиданности. — Что? — спрашивает неприметный мужчина, что стоял чуть поодаль от толпы и наблюдал за процессом погрузки, вертя сигарету между пальцев. — Тут новенькие, — сообщает женщина и берет сына за руку, — идем, Хьюн, — и мальчик нехотя плетется за ней, оборачиваясь и смотря на Чимина. Я перевожу свое внимание на работодателя, что сейчас осматривает нас с головы до ног и хмурит брови. — Ничего сложного, просто загружайте ящики в прицеп, а потом помогаете остальным собрать больше клубники, — объясняет Аки, — Какие-то вы щупленькие, — добавляет. — Мы справимся, — заверил я за обоих и направился в сторону прицепов. Краем глаза увидел, что Чимин поклонился мужчине, и усмехнулся. В тысячный раз подумал, что парень — солнышко, не иначе. Руки и ноги ныли. Солнце выглянуло из облаков и опалило мою бледную кожу. Я смахнул капельки пота и пошел за следующим ящиком, думая, что сгорю. Моя чересчур бледная кожа досталась мне от мамы. Она заявляла, что такая кожа — признак аристократизма, а я официально заявляю, что она — проклятье. Я всегда должен быть осторожен и долго не могу находится на солнце. Руки краснеют и пекут. Хорошо, что я надел свободную футболку с огромными рукавами, что несомненно спасло положение. Чимин толкнул случайно какую-то женщину и извинился, смущаясь и сверкая своей очаровательной улыбкой. Ему здесь неловко, непривычно, он явно не хочет здесь быть. Его колени грязны, а волосы напоминали черную солому. День был долгим и утомляющим. Вечером я смог насладится закатом, когда ходил умываться к речке. Вода была не самая лучшая, но освежала, другой просто не было. Сзади послышался шорох, и я резко обернулся. Среди листвы деревьев я увидел Чимина, что шел медленно ко мне с тарелкой, полной красной вишни. Он сел на траву и погрузил красную ягоду в рот. Я пристально наблюдал, как она исчезла во рту парня, и его язык прошелся по верхней губе слишком… Слишком горячо и заманивающе. Чимин — болото, которое затягивает меня все больше и больше. По моим глазам он понял, куда я смотрю, и его лицо приобрело более темный оттенок или мне просто показалось. Я отвернулся. — Смотри на меня, — слышу шепот. Его тяжелое дыхание недалеко, слишком близко ко мне. Это недалеко — чертовски близко. Я застываю в позе на коленях, которые сегодня изрядно натрудил, и не смею шевельнутся. Голос Чимина приказывает, сам Чимин владеет мной. — Если не посмотришь, — он добрался до меня, — то… Угроза не прозвучала до конца, потому что пухлые губы обожгли мое ухо, а его язык лизнул раковину. Чимин не понимает что творит, а я не понимаю, что происходит. Как человек только что находившийся на земле смог вознестись на небеса и достичь величайшей эйфории. Он отстраняется с придыханием, а я вижу, что в его во рту все та же несчастная ягодка, что он якобы съел несколько секунд назад. Она кроваво красная, и я пробую ее на вкус, наклонившись к лицу Чимина и засунув язык ему в рот. Перебираю его слипшиеся волосы и чувствую, что меня ведет. Мы валимся на траву, он ойкает, а я про себя отмечаю, что это самый прекрасный звук, который я когда-либо слышал. Я сверху, он снизу. Все, как и должно быть. Ноги колет трава, а в мою спину врезаются его пальцы, они под кожей. Ведет своими невероятными губами по моей шее и заслуженно зарабатывает мой хриплый стон, кажется, победно улыбается. — Ты понимаешь, что сейчас происходит? — спрашивает он, на секунду останавливая манипуляции языком. — Нет, — отвечаю не думая и снова неумело сталкиваюсь с ним ртом. Желаю больше, опускаю руки на его живот и оглаживаю бока. Чувствую выпирающие ребра и касаюсь напрягшихся сосков, отчего Чимин ахает мне в рот. Он отстраняется, когда слышит топот на задворках сознания, и мой мир переворачивается при виде удивленного мальчишеского лица. Рот Хьюна приоткрыт, образуя букву «о». Видно, что он готов закричать от такой картины. Я представил, что творится в его сознании в этот момент. Чимин скидывает меня с себя и вытирает торопливо рот рукой, хватается за волосы и смотрит на мальчика, что готов закричать прямо сейчас. Что он собственно и делает. Иногда мы боимся того, чего нам никогда не понять. Презираем это или даже критикуем так явно и открыто. На лице Хьюна такое отвращение, что я невольно почувствовал себя на девяносто процентов состоящем из грязи. Ослепительно ужасен и аморален — вот что могут сказать обо мне. Но ведь так не должно быть. Мать этого мальчика потом будет лечить его психику долгие годы, возможно, что ей это не удастся, но ничего ужасного этот малыш не увидел. Просто потому что мы оба парни, это не делает наш поступок таким уж безумным и неправильным. И да, я вижу, как прибегает его мать и берет на руки, такого заплаканного, спрашивает что случилось, а потом удаляется так же быстро, как и пришла. Хьюн еще долго смотрит через ее плечо своими неестественно большими глазами, в которых столько разбитых чувств, что утопится в них можно. Я и забыл, что все люди в округе, такие же как и мой отец: выращены на «правильных» ценностях и не принимают чужих. Будто заперты в клетку своих предубеждений Стемнело. Сидим и молчим пару минут, слышно лишь тяжелое дыхание. Я сжимаю ладонью землю и стискиваю зубы, все еще пытаюсь прийти в себя, Чимин тоже.

***

Передо мной его затылок. Сижу перебираю жесткие, уже вымытые волосы, и вдыхаю запах его кожи. Мерзопакостное чувство, которое преследовало весь вечер после встречи с мальчишкой, никак не проходило. И никогда не пройдет. — Ты думаешь об этом? — спрашивает Чимин шепотом, потому что все уже спят. Нас положили на пол в самом углу сарая, поэтому можно тихонько переговариваться, так, чтобы никого не разбудить. Сначала я думал: почему Хьюн с матерью здесь и что они делают, но потом Аки мне сказал, что их деревня в пятнадцати минутах ходьбы и что Мэй — мать мальчика, зарабатывает деньги, так как отец мальчика не в силах их обеспечивать. Проклинать ли волю случая, по которой мальчишка застал нас вместе или же отнестись спокойно. Понятия не имею как себя вести в данной ситуации, но то, что я буду сторонится их все две недели, я знаю точно. — Нет, — это была моя вторая ложь Чимину. Такая глупая и неприкрытая, что аж смеяться хочется. В автобусе, по дороге домой, мы сидели, взявшись за руки, и старались не смотреть друг на друга. Я знал, что ни в коем случае о нас не должен прознать отец. А то, что у нас что-то есть, это уже стало понятно. Ведь правда же? И Чимин сжимает мою руку покрепче, как бы говоря, что да. Я теперь не один, теперь я могу ощущать человеческое тепло рядом, которое так и не смог заменить мне Флаффи. Что ни говори, а кличка у собаки и правда дурацкая. Как бы поступила мама, узнай она о нас? Узнай, что влюбился я кажется как дурак и сжимаю руку дорогого мне человека, и плевать, что он парень. Хотела бы мама, чтобы я женился? Хотела бы внуков, чтобы нянчить? Я никогда этого не узнаю. Моя рука теряет тепло, когда я иду к своему дому. Прощались мы с Чимином недолго, просто расцепили руки и пошли своей дорогой, ведь знаем же, что свидимся скоро. И это правда. Спустя неделю. Я решаюсь. Смачиваю палец слюной и сдуваю челку со лба любимого. Чимин дышит тяжело, обвив ногами мою спину, тянет края моей футболки. Все это время, я не позволял ее снимать, потому что жутко стеснялся, но сейчас почему-то не сопротивляюсь. Позволяю ненужному предмету одежду соскользнуть с кожи и полететь на пол. Моя старая кровать скрипит под нами, когда Чимин двигает тазом и больно касается моего возбуждение пахом. Я стискиваю зубы и закатываю глаза. Парень весь такой красивый подо мной, стонущий и красный, что я завидую сам себе. Я сообщаю ему об этом, а он очаровательно краснеет, будто в первый раз. Я сначала думал, что это юношеская придурь, ну попробую с парнем, ну не понравится, но затянуло. А сейчас, любовь. Мы не говорим об этом, но знаем. Не говорим, больше целуемся. Чимин периодически рассказывал о своей семье. Отца у него нет, зато есть мать, которая пилит вечно ни за что и в строгости держит. Но не бьет. Чимин ведет по моим оголенным ребрам рукой, касаясь тех мест, где недавно красовались синяки. Сейчас же зажили и не беспокоят. Отец, на удивление, давно не бил, но не буди лихо, пока оно тихо. — Ты готов? — спрашиваю Чимина, на что слышу тихое «давай уже, блять», с таким придыханием, как я люблю. Люблю его всего. Люблю в нем все. И его краснеющие щечки и ровные брови, взмывающие вверх, что из-под челки, его стоны, когда начинаю вбиваться в его девственную дырочку и вытрахивать из него жизнь. Он такой изящный, когда я ускоряюсь и ловлю ртом его частое дыхание. Его кожа липнет к моей. В комнате поднимается градус и пахнет сексом. Тем здоровым и чистым, когда по любви. Вот и я с любовью касаюсь его там с особой смелостью и грубо начинаю надрачивать, пока он не изольется мне на живот в крике удовольствия. Как голодное животное продолжаю проникать в него, осознавая, что оргазм близок, закусываю губу до крови и кончаю глубоко внутрь. Ну и похуй. Валюсь на него сверху и восстанавливаю дыхание после первого в своей жизни секса. Надеюсь не последнего. Он идеален, крышесносен, невероятен… Слова в моей голове кончаются. Не могу описать. Да и зачем, это чувство ни с чем не сравнить, все как будто в тумане. Натягиваю трусы с шортами. Чимин делает то же самое. Лай Флаффи разрезает установившуюся, почти идеальную тишину. Почему он в доме? Кто-то еще в доме. Этот кто-то впивается в мое горло холодными пальцами. К лаю добавляется крик Чимина на высоких нотах. Это режет меня без ножа, что чувствуется на моем горле. Холодный металл царапает кожу и пускает мурашки на затылке. Сглатываю, задерживая дыхание. Отец позади меня же дышит часто, я вижу затылком, что его глаза горят нечеловеческим огнем. — Дрянное отродье, — цедит он, приближаясь к моему уху вплотную. Чимин отполз к стене и по его глазам видно, что он думает, как поступить. Взглядом молю его ничего не делать. На часах половина восьмого. Отец вернулся рано. Лезвие ножа уже давит глубже, слышу топот собачьих лап и крик старика, что бросает меня и хватается за ногу. Флаффи укусил в щиколотку, но пробить жесткую кожу сапога оказалось сложно. Я бы раньше выбежал из комнаты и побежал куда глаза глядят. Прочь, от прошлого, настоящего, но позади меня Чимин, весь такой мой, затраханный и смотрящий большими глазами полными страха и ужаса. — Скотина! — орет не своим голосом человек, что подарил мне эту блядскую жизнь, и полощет ножом по шее моего Флаффи. Моего любимого и родного пса, который всю жизнь заменял мне родителей и друзей, который бы никогда не отвернулся от меня ни за что. Лучший друг навсегда. Я бросаюсь к отцу, чтобы остановить, но уже поздно, потому что пес испускает последний вздох, лай утихает насовсем. Я понимаю, что глаза моего друга закрылись и больше не откроются. Никогда. Я зверею, кричу что есть сил и кидаюсь на отца, что окровавленный нож в руках держит, и это кровь моего друга. В груди так больно, режет, колет, ловлю воздух ртом, но задыхаюсь от слез. Накатившая истерика владеет мной. Перехватываю руку отца, что в несколько сантиметрах от меня, и сжимаю что есть сил. Нож выпадает из его рук. — Чудовище, — ору я, что есть мочи и нахожу свои руки у него на шее, что плотным кольцом обхватили. Оба падаем на пол. Его зрачки закатываются, а шея опасно краснеет. Мои пальцы белеют, а я не знаю жалости. Этот человек не знал, что такое жалость, когда зарезал Флаффи, когда оставлял ярко выраженные синяки на моем теле, когда смотрел на меня с неприкрытым отвращением и ненавистью. Дерьмо. Я каждый день так себя ощущал, и теперь мои руки на его горле, он дрожит подо мной и пытается вырваться, даже кладет свои руки на мои запястья, чтобы освободится, и хрипит. Отец думал, что готов встретить смерть лицом к лицу, но только не так. Не от моих рук. Сейчас же он вопреки всему желает жить, поэтому барахтается и стучит сапогами об пол. — Встретимся в аду, — шепчу я в бреду и сжимаю покрепче толстую, морщинистую шею, но тут… Кто-то очень сильный откидывает меня в сторону, а я кричу от неожиданности. Вижу как Чимин с ножом, что на полу валялся недавно, а теперь красуется в его руке, наступает на моего отца, который дышать перестал и при смерти кажется. Уже мысленно на тот свет отправился. Мечтал же об этом каждый гребанный день своей жизни. — Ты не убийца, — говорит Чимин, не оборачиваясь ко мне. А меня душит, когда маленькая ручка с короткими пальцами, что обнимала нежно, что ласкала меня, что касалась подбородка и губ, нависает над грудью моего отца. Нож в руке четко, как мне кажется, проходит сквозь плоть, попадая прямиком в сердце. Я слышу как оно перестает биться, и жизнь покидает бедное тело пятидесятилетнего мужчины-алкоголика. Кровь сочится из раны. Моментальная смерть. У Чимина лицо каменное, будто он призрака увидел, а не человека только что убил. Его пальцы разжимаются, а нож, на котором кровь моего отца вперемешку с кровью моей собаки, падает на пол с лязгом. Он, кажется, прикрывает глаза трупу ладонью, и его плечи трясутся. Парень руки в крови вымазал, потому что она хлещет, она повсюду. В комнате воняет кровью. Чимин встает с колен и идет прочь. Не оборачивается, потому что знает, что не достоин этого. Я подползаю к Флаффи и еще долго держу его мордочку, надрывно рыдая и покачиваясь из стороны в сторону. Мне будет снится эта кровь, кровь повсюду, на руках у Чимина, который подходит к двери и силится не упасть. — Что мне теперь делать? — задаю вопрос в пустоту и не жду ответа совсем. Голос срывается на высокие ноты. — Бежать и не оглядываться, — слышится высокий голос парня. Он прав, а ведь ему тяжелее, чем мне.