кохання

Они работают вместе полгода. Это не особо большой срок, но работа шла у Щербины с Легасовым исключительно плечом к плечу. Даже свободное время проводили в компании друг друга, исключая только сон, который редко длился больше шести часов. И было закономерным то, что ликвидаторы проникались привычками каждого и с уважением относились к некоторым заскокам. Но было, все же, то, с чем Легасов никак не мог смириться: когда Борис особенно сильно уставал, то очень часто переходил на украинский, который Валерий, честно сказать, знал очень плохо. Пытался тот и по смыслу понять, к чему ведет Щербина, и словари иногда листал, но общую картину все равно тягостно было воспринимать. Возможно из-за того, что особо с украинским химик не сталкивался, а поправлять Бориса было как-то неловко. Что уж поделать, если партийный деятель делал это неосознанно? И ведь искренне верил в это Валерий, каждый раз лишь понимающе кивая вместо полноценного ответа. Но не знал тот, что Евдокимович иногда специально на родной язык переходил, потому что прекрасно видел непонимание в глазах Легасова. И не издевкой это было совсем, не чем-то плохим. Просто говорить что-то ласковое в сторону Валерия было боязно, а другой язык воспринимался не так четко, как русский, вот и пользовался тем Борис как мог: — Ніч яка місячна, Валерій, — Сдержанная улыбка освещается ярким огоньком от спички, которым Щербина свою сигарету начал прикуривать, — А ти і зовсім лагідний, — Не скажет никогда на русском мужчина то, что позволяет себе на украинском, потому что молчит Валерий, смотря в небо ночное, да пытается, наверное, перевод там найти точный, ведь не доходило никак. Сложным делом это оказалось для доктора наук. И осмелел постепенно Борис, когда понял, что Легасов на такие фразы глаза закрывал — ну, говорит себе что-то Щербина, что уж с него взять? В конце концов, и самого Валеру понимали не всегда, хотя выражался тот исключительно на русском. — Будь ласка, Валерий, тебе отдохнуть надо, — Поздним вечером, накануне приезда шахтеров, Борис опирается руками о чужой стол, смотря как-то внимательно на своего друга, что засиделся за своими записями, — Будь ласка, кохання, — Голос разнится со смыслом фразы, ведь звучал Щербина в своей привычной резкой манере, будто призывая прямо сейчас кинуться куда-то в пекло. Валерий бы и кинулся, конечно, да только некоторые слова на украинском все равно понимал. И слово, сказанное чиновником, врезается в мысли с детством, где маленький Легасов хорошо запомнил одно единственное слово. — Кохання? — Хмурится, выпрямляется на своем месте, а после смотрит в глаза так пристально, как только может. И понимает в этот момент Борис, что все его гениальные идеи мигом рухнули — его раскрыли, — Товарищ Щербина, мы же люди взрослые, — Поднимается из-за своего места Валерий с неприятным скрипом, что издает железный стул, а после подходит к напряженной фигуре, чтобы плечо чужое своими пальцами сжать мягко, ласково: — Русский язык есть для выражения мыслей. Знаешь, как мне неловко было каждый раз, когда я тебя не понимал? — Улыбается осторожно, словно вот-вот всю храбрость свою растеряет, — Не делай так больше, Борис, пожалуйста, — Вперед поддаваясь, оставляет лишь короткий поцелуй в седой висок, после чего отстраняется так непринужденно, словно ничего не случилось, — То же мне, шифроваться надумал. Щербина, правда, на родном языке говорить не перестал, только делал это гораздо реже: исключительно перед теми моментами, когда чужие губы накрывали его собственные.