Соединенные цепями

Дверь за очередным смотрителем закрылась с едва слышимым стуком камень о камень и сложное заклятье подавления вновь обрело целостность. Старейшина Илин же остался к этому безучастен. Да и какую реакцию мог выдать мужчина, обвешанный цепями так, что едва ли мог изменить наклон головы. Хоть ему и незачем, перед закрытыми глазами всё равно лишь стена из собственных волос. Никто не собирал их с того момента, как привычная, некогда ярко красная, лента рассыпалась в ничто много столетий назад. От этой случайной мысли рождается ещё одна. А сколько он тут? Вопрос хороший, но абсолютно бесполезный. Ответ на него есть всегда один: очень давно. Настолько давно, что он почти уверен, что его сторожи даже не понимают значения многих письменов, окружающих его. Он тоже их не понимал. Незачем пленнику знать, из чего сделана его тюрьма. Его собственная тюрьма, построенная специально для него. От этого почему-то забавно и смешно. Наверное он просто окончательно съехал с катушек. Тьма вконец захватила его разум, завязала последние ниточки на своей марионетке. Об этом ведь его всегда предупреждал… а кто его предупреждал? Он… его забыл? От осознания этого он чувствует себя откровенно жалким. Жалким и вконец потерянным. Без свободы, без надежды, без цели, без силы и сейчас без воспоминаний. Это должно было когда-нибудь случиться. Он должен был окончательно исчезнуть. Не стоило тогда цепляться, не стоило упрямствовать, а просто сдаться, и, может быть, сейчас он бы проживал очередную жизнь с любимым человеком. Да, было бы хорошо. Держаться за руки, беззаботно болтать ни о чем, быть вместе. Да, это прекрасно. Слишком прекрасно, чтобы быть правдой. Он этого не заслужил. Не заслужил не только любовь, но и права существовать вообще. Ему был дан шанс, и он без сожалений совершил ошибку повторно, хотя на этот раз у него был другой выбор. Его ничего не учит. Он невежественен и теперь понимает насколько. И теперь он платит, за всё. За всю боль, разочарование, зло и несчастье. За весь хаос, что он принес в этот мир. И плата эта справедлива. Так он считает, когда слышит как смотритель входит; когда чувствует, что печать разомкнута чуть дольше и за стремительными женскими шагами теряется боязливая детская поступь. Ясно. Привели будущего смотрителя. Ничего необычного. Однако забытое любопытство странно дернулось, лениво попыталось подать признаки жизни и подтолкнуть к действию. И он поддался не сопротивляясь моменту: чуть приоткрыл алый глаз, цепляясь взглядом за зажавшуюся в дверях фигуру ребёнка. Маленький, пухленький, с низко опущенной головой и плотно сжатыми губами. Как обычно. И чего он ожидал. Жалкий… — А-Чжань, подойди ближе. — тихий шепот едва слышен, но для старейшины он громче сотни ударов гонга. Почему? А-Чжань А-Чжань А-Чжань А-Чжань А-Чжань… Лань Чжань? Чьё это имя, что так сладко звучит на языке? Такое знакомое и родное. Чьё же? Чьё оно? А ребёнок тем временем вздрогнул и неуверенно глянул на мать, потом на прикованного мужчину, подождал пару секунд и наконец поднял голову, позволяя Старейшине как следует его разглядеть. И от того, что тот видит, неосторожный вздох застревает где-то в глотке. Янтарные. Янтарные и такие чистые. Вмиг, забытое за многие тысячелетия, лицо обрело четкость, как и вся его фигура, окруженная аурой чести и благородства. Лань Чжань. Лань Ванцзи. Гэгэ. Воспоминания прошлого проносятся перед глазами беспорядочно. Счастливые и не очень, случайные встречи и совместное обучение, забавные шутки и жестокие наказания. Лихорадочные, смешанные, но не потерянные, не стертые до конца моменты. Какими бы они не были, от них в груди разливается тепло и давно застывшее сердце вновь начинает биться. Погодите… Не значит ли это, что сейчас его время?