за исключением

      Воздух на Вормире — что за дурацкое название, думает Романофф — тяжелый, пыльный, как копоть оседающий в легких; дышать таким сложно, но не ей жаловаться. От восхождение мышцы приятно ноют, усталость тянет к земле, но земля тут — камень, холодный и неприятный, и прикасаться к нему нет желания.       Надо делать выбор, и Наташа его уже сделала. Она смотрит на Клинта, как обычно: прямо и с вызовом. Тот отвечает ей тем же, будто это может заставить ее передумать.       У Бартона семья: красавица жена и трое прелестных детишек, у Наташи — одни Мстители, и за них она будет бороться. С Клинтоном ли, Таносом или целой вселенной, словно есть хоть какая-то разница.       Наташа смотрит на небо серое мертвое, тучами покрытое, и думает, что умереть ей хотелось бы не здесь, но, опять же, не ей жаловаться. Романофф хочется домой, туда назад, в то назад, что было до, чтобы все были живы, чтобы звонить Бартону каждую субботу и спрашивать: «Как там Лора?». Чтобы волноваться за Ванду, сбежавшую к своему ненаглядному Вижну.       Наташа хочет домой, но не может туда попасть по определенной — и очень весомой — причине: дома больше нет.       И, пожалуй, ей — русской — от этого страшно, как никому другому.       Поэтому за семью (за последнее, что у нее осталось) она будет бороться даже с Бартоном. Наташа судорожно вздыхает; пепел в легких все оседает и оседает, путается в межресничном пространстве и липнет к губам. Романофф борется с желанием облизать их — на вкус они, что пепел от Ванды или Т’Чаллы. Наташа думает, что для Бартона пепел на вкус напоминает Лору и малыша Натаниэля.       Наташа отчаянно хочет жить в любой день своей жизни (за исключением сегодняшнего).       Сегодня ей хочется спасать мир.       Наташа, конечно, не самоубийца, но уж лучше пусть не будет её, чем других.