hurricane

Теруки не помнит точно, когда это началось. первая весна? третий месяц общения? Теру взрослый и умный мальчик. он знает, что это уже давно не имеет никакого значения. оно просто есть, вросло в него намертво, впаялось в микросхемы головного мозга, пустило корни в способностях, затмило остальные желания. Теруки не представляет, как с этим бороться. Теру не имеет ни малейшего понятия, как справляться, когда твое наваждение, спасение и главная катастрофа — руку протяни и достанешь. Теру утыкается лбом в колени и сосредотачивается на дыхании. о, он мастерски умеет дышать. и не дышать. (и не знать, что делать с собственным сердцем). Шиге спит рядом. Шигео спит у стены, заворачиваясь в пуховое одеяло едва ли ни с головой, а Теру мёрзнет под простыней, вслушиваясь в чужое дыхание. в доме, где они живут, много-много света, много-много воздуха, много-много тишины. ваккум пузырится от того, насколько безмолвие оглушает их. иногда Теру кажется, что тишина сводит его с ума. иногда Теруки в этом уверен. в доме, где они живут, много-много света: белые стены, пастельные тона, простая мебель и открытое пространство; полупрозрачные занавески пропускают солнечный свет причудливыми тенями по утрам, закат стелится панорамным видом с узенького балкончика, где едва хватает места для двоих. Шиге идёт свет. вросший в тень, прятавшийся во тьме, он кажется потерянным и счастливым. ему идёт рассеянная улыбка и заспанный вид. пропитанный одиночеством насквозь, изолированный от людей, здесь он кажется неуместным настолько, что сама мысль о том, что его может здесь не существовать дика и нелепа. у Теру подрагивают руки от невозможности сказать то, что так долго болит в груди и вертится на языке. Теру умный мальчик, у него нет иллюзий — он откроет рот, и Шиге уйдет. испугается его откровенности, его больной искренности, искаженных желаний. Шиге не поймет. он дается в руки. арктически холодный снаружи, мягкий и тёплый внутри, с теми, кому можно доверять. антрацит его глаз становится чёрным золотом, нежность рвётся из Теру, руша все запреты и барьеры. нельзя. нельзя. нельзя. говорит себе Теру. пальцы не слушаются, зарываются в чужие волосы будто бы даже с издёвкой. и Шиге, глупый маленький Шиге, подается навстречу внезапной ласке, едва ли не жмётся щекой к ворошащей пряди руке.  — такой красивый, — шепчет Теру, когда Шиге не слышит.  — такой беззащитный, — думает Теру, глядя на его безмятежный сон. в доме, где они живут, много-много воздуха. даже не так. зимней прохлады, осеннего ветра, морских бризов. в доме много света, много воздуха — круглый год гуляющие сквозняки: младший брат Шиге каждый раз замерзает в их арктике, говорит, что слишком, слишком холодно. Теру думается, что тот слишком отогрелся у своего персонального солнца. Шиге заворачивается в пуховое одеяло едва ли ни с головой, спит крепко, у стены. Теру мёрзнет под простыней, подолгу глядит в потолок и засыпает перед самым рассветом. Теру сложно себя контролировать. Шиге — заспанное чудо — варит кофе в задранной после сна футболке. Теру хочется коснуться обнаженной полоски кожи, прижаться как можно ближе. не отпускать; никогда-никогда не отпускать. быть рядом. врасти раз — и окончательно. Теру давит в себе эти желания, прячет руки за спину, тянет уголки губ в неубедительную улыбку. маска рассыпается на глазах. Шиге не замечает. Шиге вообще замечательно невнимательный. Шиге верит и застенчиво улыбается своей невероятной особенной улыбкой. Шиге не понимает. не чувствует опасности. Теру хочет быть близко. ещё ближе. собственные мысли пугают его. это же Шиге. первый друг и товарищ, доброта и честность, молния в бутылке, сбивающая с ног и с толку мощь. предзакатное солнце и северный ветер, который слезит глаза. протянувший руку помощи, предложивший дружбу, принявший такого дурака, несмотря на весь хваленый ум, Теруки. Теру стыдно за то, что он чувствует. Теру пытается с этим бороться. у Теру ничего не выходит. Теру весь и насквозь — пропитанный болью и отчаянием. наивности в нем ни на йоту — вся была выбита мощью чужих способностей, верой в искренне сказанные слова и тенью застенчивой трогательной улыбки. боли в нем — хватит на все моря и океаны. Теру сдерживает отчаяние. оно рвется из него потоком сметающей всё на пути мощи, той самой силы, контролем над которой он так гордился; над техниками которой работал; с эффективностью которой мало какая ещё сравнима. Теруки чувствует, что не справляется, что не удерживает; больше не может. он тонет в мощи собственных способностей. и белый потолок, стоящий перед глазами, выстуженная всеми ветрами комната, бледные тени первых лучей солнца на стенах, якорь чужого дыхания по левую руку — в с ё — пропадает. сила оглушает сильнее тишины места, которое они зовут своим домом, и Теру забывается в нем, впервые умиротворенный, бесконечно уставший от собственных метаний, мыслей и противоречивых чувств. — ...ва-кун. Теруки! Теру! безмятежность забытья заканчивается непозволительно быстро. Шиге выдергивает Теру из долгожданного покоя, где нет болезненности чувства, грызущего его изнутри, нет неправильного желания, нет пустоты и одиночества — нет его самого. Шиге пахнет дымом — Теру до сих пор не понимает, почему — и одиночеством. взъерошенные волосы после сна, антрацитовые глаза с беспокойством о нем, Теру, на дне радужки — клубящаяся в глубине тьма — чистейшая искренность и сердечность. Теруки стыдно за этот приступ. Шиге снова окликает его. повторяет бесконечное Терутерутеру, но у Теруки нет сил отозваться. тогда Шиге встряхивает его за плечи. резко, больно, ощутимо настолько, чтобы выдернуть с самого дна; чтобы накрыть коконом спокойствия, словно пуховым одеялом, под которым спит сам, тихой мощью его, Теру, истерику. и его отпускает. с каждой секундой становится легче: возвращаются звуки, ощущения, желания. Теру пытается спрятаться от внимательных глаз цвета самой тьмы — не выходит, как бы он не старался. Шиге держит крепко. Шиге не замечает до последнего. Шиге нужны объяснения. Теру смешно до боли. он тянет губы в усмешке — губы кривятся, но не выходит даже бледной тени, карикатуры на улыбку. Теруки проиграл. Теру умный мальчик, он знал с самого начала, что рано или поздно всё закончится. Теру смотрит на Шиге, глядящего на него внимательно и тепло. ему становится неловко и как-то дико оттого, что он собирается сказать. Теру садится, делает вдох, глубокий, чтобы вместе с выдохом произнести то, что гложет его уже долгие месяцы:  — я люблю тебя. небеса не падают ему на голову. земля не расходится под ногами. только Шиге смотрит с болезненной улыбкой на лице. странной. виноватой. Шиге говорит:  — я знаю, Хана… Теруки. Теру кажется, будто ему это снится. Шиге — святая наивность, тонкие запястья, молния в бутылке, трогательная улыбка — разгадал то, что у него на сердце? Шиге не ушёл? не испугался? не отвернулся? голос подводит его, когда Теру задает самый дурацкий — вместо тысячи нужных и важных — вопрос, выдыхает хриплое:  — как давно? Шиге всё ещё смотрит. упрямо и открыто, честно и тепло — самый прекрасный на свете, как в их первую встречу, как никогда ещё — и произносит:  — всегда.