возможность

Понимания того, в какой момент это началось, не было. Не было, на самом деле, ничего, кроме широких мозолистых ладоней на коже, кроме прерывистого дыхания где-то над ухом. И было странно существовать не двумя людьми, а одним целым, что сплеталось конечностями как-то нелепо, спешно, словно вот-вот отнимут их друг от друга, не вернут больше. А разлучаться с человеком, от которого сердце замирает, в данный момент подобно смерти. И никакая радиация рядом не стояла. Как они пришли к этому до сих пор было не ясно. То ли взгляды их с каждым днем становились голодными, многозначительными, то ли тела друг к другу тянулись магнитом вопреки всей неприязни и обстановки вокруг. Во всяком случае, Легасов упустил тот момент, когда Щербина начал привлекать его не как человек, а как мужчина. Во всяком случае, Щербина даже задумываться о том не стал, лишь пришел за тем, от чего голова кругом шла. Алкоголя в крови не было, но Валерий искренне считает себя пьяным, когда чужие настойчивые губы прижимаются к шее, ведут упрямо под мочку уха и заставляют краснеть. Хочется остановить требовательные руки, что под рубашку забираются, но академик лишь сжимает те своими, чтобы дать добро на дальнейшие действия. Борис, впрочем, другого и не ждал. Не ждал и того, что их положение в какой-то момент сменится на горизонтальное, а одежды не останется вовсе. Смотреть на чужое нагое тело не странно. Не странно покрывать поцелуями кожу, не странно пальцами огибать каждое ребро, каждый изгиб. Ничего больше не странно, потому что оба ликвидатора сталкиваются с одинаковым желанием в глазах: здесь и сейчас. И Легасов получает отдельную порцию удовольствия, когда собственные пальцы, наконец, зарываются в седые волосы, чтобы сжать те у корней с некоторым остервенением. Потому что заслужил чиновник за все свои колкости в сторону доктора наук. — Валер, я… — Слова застывают в горле хрипом, который позднее сменится низким стоном, что спрячется в изгибе шеи Легасова. Слов, впрочем, и вовсе не останется, потому что не до них сейчас — на первое место выходят прикосновения, смазанные поцелуи и кожа к коже, тело к телу. Химик горит внутренне, сжимается то и дело, выгибается так, будто снова им по семнадцать. Скулит от уверенных действий, цепляется пальцами за сильные плечи да в глаза смотрит с такой любовью, что у Щербины в солнечном сплетении что-то дергается, расползается сладкой патокой по венам. И движения становятся резче, требовательнее. То ли время уходит стремительно, то ли боятся оба, что поймают их. От того и торопятся, словно подростки, теряясь в ощущениях новых, долгожданных. Щербина не выдерживает первым: в плечо ученого упирается лбом, губы сжимает плотно, а после замирает так, что Легасов может лишь улыбнуться донельзя широко, прижимая к себе мужчину руками, а после следом к краю подходит, жмурясь при этом так, будто стыдно за себя становится. И любуется Борис этим лицом, прижимаясь к чужой щеке носом. Застывают так оба, дышат глубоко, чтобы легкие полностью пропитались запахами друг друга, а после все как-то мягче, нежнее. И, засыпая вдвоем в одной кровати, оба мысленно обещают, что сделают все для еще одной такой близости.