Книги

      Он не знает, почему так произошло. Это было — если уж говорить до конца откровенно и честно хотя бы с самим собой — до дрожи в коленях обидно, несправедливо, но ожидаемо.       Украина знал об этом с самого начала, Россия говорил об этом — не прямым текстом, Россия никогда так не делал, привычка у него такая или, быть может, черта характера, манера поведения, но намекал очень явно; все в нем говорило о том, что такое случится: движенья, извечно аристократически изящные и отточенные, не зря ведь Россия так много времени проводил с дедушкой, слова — если читать между строк, потому что именно так Россия и вкладывал в слова смысл, если заострять внимание на его витиеватых, полных философии метафорах, которыми пестрила его живая, иногда пустая и неинтересная, если он увлекался, речь, если обращать внимание на его взгляды и заглядывать в глаза — глаза у России были выразительней всего, яркие голубые, будто небо в жаркий июньский день, в глазах России вечно плясали какие-то черти, он постоянно щурился, смахивая в такие моменты на большого кота, готового исцарапать хозяйский диван, закатывал их, задыхаясь и заходясь в экстазе от удовольствия, да так сильно, что мокрые от слез ресницы его трепетно подрагивали.       Россия буквально был открытой книгой и никогда этого не скрывал, но Украина, иногда заглядывая в текст издалека, боялся прочесть. Его преследовал тот страх, когда конец уже известен, когда осознаешь, — или, быть может, еще не до конца, но тогда страх, необоснованный и эфемерный, сковывает руки незаметно, — чем все закончится, и не хочешь видеть такой конец.       Пока Украина сотрясался от страха и пытался что-то исправить, пока из кожи вон лез, пытаясь изменить, пытаясь внести в их жизнь то простое счастье, содержащееся в мелочах, например, в яичнице на завтрак, совместном просмотре сериалов в обнимку с тарелкой чипсов или в сексе прямо в душевой кабине, когда ноги скользят, а дышать совсем тяжело, но очень хочется, — Россия собирал свой образ по частям, потому что такая доля ему выпала — примерять на себя маски книжных героев, снова и снова, из раза в раз, а без этих самых масок становиться безликим Никем. Никем с именем и каким-то незначительным прошлым, которым наделен каждый человек, и с пустотой в душе, потому что Россия не знал даже — а есть ли у него вообще душа? Может он, уподобляясь героям Гоголя, мертв внутри и погряз в грехах? А может ли его душа переродиться в таком случае? А может Россия выменял свою душу на красоту — потому что он определено был красив — и молодость, как Дориан Грей?       Украина не знал. Россия тоже.       Россию томила неизвестность, но он предпочитал из раза в раз оставлять все как есть, потому что проще так, чем начать страдать сильнее. Так лучше, потому что он привык к маскам.       Он страдал на страницах книг, что теперь пылятся на полке. Украина помнит, как Россия бережно касался переплетов, проводил по ним пальцами, преисполненный каким-то трепетным благоговением, потому что в этих страницах — его жизнь.       Украина думает — пускай так. Пускай он будет чувствовать иллюзию их счастья, делить с Россией постель, доводить его до криков и мокрых дрожащих ресниц, кусать, трогать, просто с м о т р е т ь и знать, что Россия рядом.       Потому что Россия ушел. Потому что Россия устал от своих масок и собранного по частям образа, устал от лжи о том, что любит Украину, о том, что чувствует хоть что-то, — казалось, если его ударят ножом в грудь он не станет кричать. Это были его собственные страдания, что Украина не заметил за шелестом страниц и пестрящей метафорами пафосной речью. Не стал читать?       Россия не забирал своих вещей. Как будто собирался вернуться или не собирался уходить. Украина не знал, что из этого правда.       Он не знал даже, жив ли Россия, или его тело гниет где-то, размазанное кровавым месивом по асфальту, полное холодной воды, посиневшее и раздувшееся лежит где-то на дне реки.       Украина просто ненавидел очевидные концы. Ненавидел Россию, представляющего себя кем-то и никогда его не любившего.       И ненавидел то, что верил в возможность исправить плохой конец.