определённо всё ещё ёлка

В некоторых районах Сеула снег такое же чудесное явление, как и в Африке. Ну, ладно, конечно же, не настолько, но когда он выпадает в таком количестве, как сегодня, это обязательно попадает в телевизионные новости. За ночь все дороги и крыши домов покрылись белым, и хотя днём снег немного подтаял, к вечеру его снова подморозило, поэтому у сеульцев появилось дополнительное зимнее развлечение — бесплатный каток прямо на тротуарах и как бонус фестиваль разбитых коленок и айфонов. У Джисона не было особых проблем с равновесием в гололёд, но вот с головой были, и он периодически в кого-то врезался, совершенно не беспокоясь об извинениях. Поэтому извиняться за него приходилось Чанбину. Старший поневоле вцепился в Хана, потому что как раз у него проблемы с равновесием были, и он уже трижды чуть не отбил себе зад. Чан бы давно Джисону за всё по голове настучал, и младший, может, поворчал бы или поныл, но послушал. Чанбин же для Хана совсем не авторитет, хоть и старше. По крайней мере, так думает сам Чанбин, который буквально тащится за шустрым Джисоном, хотя и хочет скорее вернуться домой, в тепло. По мнению же Джисона, неомрачённого размышлениями, кто кому авторитет в этом районе, вечер выдался просто чудесный. Огни гирлянд и фонарей красиво освещают всё вокруг, добавляя цвета бело-серому городу, снег приятно хрустит под ногами, и Джисон не может перестать вслушиваться в этот звук. Он вдыхает морозный воздух полной грудью и внезапно чувствует в нём примесь елового аромата. Парень оглядывается по сторонам, снова задевая кого-то плечом, и, наконец, останавливается под очередные извинения Чанбина в сторону мужчины средних лет, разразившегося пламенной речью про «молодёжь, которая не уважает старших» и про «старые добрые времена». Глаза Джисона же прикованы к крупному ёлочному базару, устроившемуся через дорогу. Хан вдруг улыбается во все тридцать два так, что дёсны видно, хватает Чанбина за руку и тянет в сторону. Старший громко стонет, не скрывая своего недовольства, но послушно идёт за ним. Они обещали Чану вернуться через тридцать минут, но Чанбин уверен, что с того времени прошло уже не меньше трёх часов точно. Они долго бродят среди красивых пушистых зелёных ёлок. Аромат здесь ещё гуще и насыщеннее, и, кажется, впитывается в кожу. Джисон светится от счастья ярче, чем любая из гирлянд, и Чанбин не может не улыбаться в ответ. — Давай ёлку спиздим? — тихо говорит Джисон, когда они забредают в дальний ряд. Чанбин даже замирает от неожиданности. — Чего? — переспрашивает он. — Говорю, давай ёлку… стащим, — повторяет младший чуть громче. В голосе ни капли намёка на шутку. Чанбин автоматически оглядывается по сторонам и начинает нервно жевать нижнюю губу. — А купить что нельзя? — наконец, говорит старший. — Так неинтересно, — ноет Джисон. — А ещё Чани-хён сказал, что у него не будет денег до пятого. А у меня… сам знаешь… Чанбин мнётся и пытается придумать выход, при котором никто не пострадает. В глубине души он понимает, что это бесполезно, и Джисон уже всё решил и сделает по-своему в любом случае, но надежда умирает последней. — Я могу спросить у родителей, это же ерунда. Джисон снова берет его за руку и крепко сжимает её в своих ладонях. — Это всё не то! Хён, где твой бунтарский дух?! Там же, где и твой мозг, хочет сказать Чанбин. Но молчит, позволяя Джисону пробить итак никудышную оборону. — Ну, дава-а-ай, — тянет младший и мило надувает губы. Чанбин чуть ли не каждый день убеждается в том, что Джисон совершенно ненормальный. А параллельно ещё и в том, что он сам такой же, потому что внезапно обнаруживает себя кивающим на предложение младшего. — Ладно, — говорит он. Голос недовольный и колючий, но в глазах начинает блестеть что-то, и Джисон понимает, что не прогадал. — У тебя есть хоть какой-то план? — интересуется Чанбин. Так, мало ли. Хан смотрит на него своим фирменным «всё ок, всё продумано» взглядом, и Чанбин убеждается, что план есть, но совершенно точно такой же ебанутый, как и он сам. Они выходят из ёлочного лабиринта, активно изображая, что их ничего не заинтересовало и заворачивают, незаметно подходя к последнему ёлочному ряду, но снаружи. Первая часть плана выполняется относительно успешно. Джисон некоторое время прислушивается, а потом кивает Чанбину, после чего они вместе хватаются за выбранную ранее ёлку и тянут её вверх. Когда парни, наконец, с усилием вытягивают дерево из связки… всё идёт совершенно не по плану Джисона, лишенного таких деталей вроде внезапно и с диким треском валящихся, как домино, ёлок и краснющего лица продавца, направляющегося к ним явно не с добрыми намерениями. — Блять, блять, блять… — шепчет Джисон и чувствует, что не может даже с места сдвинуться. Чанбин тоже замирает и сглатывает. Он уже готов бросить эту ёлку к чертям, но Джисон вдруг приходит в себя, ещё крепче хватает дерево и бросает отчаянный взгляд на Чанбина. Старший считывает этот взгляд, тоже крепче обхватывает ёлку, и они одновременно стартуют. Парни умудряются бежать практически в одном темпе, заворачивая и петляя по дворам, но периодически поскальзываясь и собирая ботинками почти каждую яму. Джисон не чувствует ни ног, которые спотыкаются, ни рук, в которые впиваются иголки. Морозный воздух, который так радовал с утра и вдохновлял на лирику, теперь жжёт лёгкие. Глаза слезятся так, что почти ничего не видно, и он не имеет ни малейшего представления, где они. Заканчивается их беготня просто — Чанбин спотыкается о какой-то холм в темноте, падает, и вместе с ёлкой тянет Джисона за собой. Старший чувствует, как в его лицо впиваются иголки, а сквозь руки и рёбра проходит тупая боль от удара, от которого не спасает даже теплая зимняя куртка. Слёзы брызгают из глаз автоматически, и Чанбин приглушённо стонет. Джисон, перестроившийся во время падения, почти не ранит лицо, но из-за приземления на колени, чувствует такую боль, что думает, что разбил их к чёрту. Никто из них не уверен, что может встать. И последнее, что их интересует, — это грёбаная ёлка. Джисон еле выпутывается из ветвей, осторожно садится, пытается разогнуть ноги и воет от боли. Чанбин тоже приподнимается и практически ползёт к ноющему Джисону. Он утыкается младшему в плечо, потому что у самого слёзы градом текут. В общем, о крутости обоим можно забыть, упаковать её в коробку и вынести на балкон. Они сидят так, пока в их сторону не направляется яркий свет. Джисон вздрагивает, думая, что это машина, поворачивает голову и щурится, пытаясь разглядеть. — Вы что здесь устроили? — слышат они знакомый голос. Внезапно оба вдруг приходят в себя. Сразу становится стыдно. И за ёлку, и за падение, и за то, что нюни развесили. Даже боль больше не чувствуется так остро, поэтому парни бодро (насколько это возможно) поднимаются, отряхиваются от снега и вдруг осознают, что они грохнулись практически перед своим же подъездом. На этом моменте, конечно, становится вдвойне стыдно. Чан охает, когда замечает расписанное лицо Чанбина. Потом охает второй раз, когда младшие подходят к ёлке, лежащей неподалеку, и берут её на руки, шмыгая носом. Чан уверен, что на его голове появилось пару седых волос. — Вы… ёлку купили? — спрашивает он внезапно осипшим голосом. Молчание парней добавляет ещё несколько седых волос на голове Чана, поэтому он решает больше ничего не спрашивать. Себе дороже. Дома Чан обрабатывает Чанбину лицо, пока Джисон, морщась, вытаскивает иголки, впившиеся в руки обоих. И пока остальные заняты, среднее звено их трио только щурится и охает. Чан, если честно, в этой жизни всякого повидал. Один Джисон — это просто тяжело. Но когда Джисон и Чанбин остаются одни, последствия совершенно непредсказуемы. Они могут спокойно бродить по магазинам или попивать кофеёк дома, а ещё могут подраться до выбитых зубов (оказывается, имплантация зубов нынче недешёвое удовольствие) или взорвать что-нибудь (например, новенький блендер, решив бросить в него крупные жилистые куски говядины). Когда они, наконец, садятся втроем у телевизора под какой-то очередной рождественский фильм, в руке у каждого по горячей кружке. Внутренности теплеют, и всё будто размораживается, хотя за окном уже совсем темно и холодно. Чан не украшал квартиру, времени всё никак не находилось из-за подработки, поэтому коробка с игрушками всё ещё стоит на балконе под коробками с летними вещами и со всяким ненужным барахлом, которое просто выбрасывать жалко. Зато теперь в углу комнаты стоит ёлка. Изрядно помятая и потасканная, но определённо всё ещё ёлка. Чанбин отвлекается от фильма, оглядывает это всё и внезапно хихикает. Джисон поворачивается к нему вопросительно, и они смотрят друг на друга пару секунд. А потом заливаются смехом. — Я вас так люблю, ребята, — говорит Чан, улыбаясь, и в порыве нежности обнимает обоих так крепко, что дышать невозможно. *** На следующий день снег всё ещё держится, и это всё выглядит, как настоящее рождественское чудо. Они решают выбраться в магазин все вместе, потому что втроём гулять веселее (а не потому что Чан теперь боится оставлять их одних). Они уже подходят к магазину, когда неподалёку слышится грозный голос: — Эй, это же вы! Все трое вздрагивают и оборачиваются. Чан смотрит с недоумением, а в глазах Чанбина и Джисона мгновенно отражается дикий ужас. Они медленно отступают и прячутся за Чаном, который, наконец, начинает понимать, что к чему. Старший больше не пытается считать седеющие волосы на своей голове. Он решает сразу перекраситься в серебристый. Но это как-нибудь потом, а пока… — Я вас ненавижу, — шепчет Чан злобно, достает кошелек из кармана и направляется к орущему матом на всю улицу мужчине. Младшие стоят на месте и покорно ждут грядущей расправы. Страшнее злобных продавцов ёлок может быть только добрый Чан, которого довели.