слепо верить.

Сейчас, когда давно за полночь, Бакуго вернулся в комнату, которую, с недавних пор, они с Шото делят. Как и предполагалось, Тодороки не спит. — Где ты был? — больше в вопросе укора, чем волнения. Будто и не видит, что Кацуки вернулся весь побитый, как дворняга. Или не хочет видеть. — Нужно было кое-что решить. — через силу отвечает блондин. — В половине первого ночи? — скептически изогнутая бровь двуликого не сулит ничего хорошего. — Да, именно в половине первого ночи. Какие-то проблемы? — вздох, наполненный горькой усталостью. — Ложись уже, я только в душ схожу. Полотенце срывается со спинки стула, хлопает дверь, и Шото остаётся в одиночестве. Опять. За последний месяц Кацуки сильно изменился, и это трогает всех, только не самого Кацуки. А Тодороки переживает, но спросить напрямую трусит — а вдруг его оттолкнут? Вдруг посчитают странным, или слишком зацикленном на своём партнере? Не то, чтобы чужое мнение слишком беспокоило парня. Нет. Но в этот раз явно что-то другое. Что-то, что требует немедленного вмешательства, и в тоже время просит оставить в покое. Шото всё время был рядом, но всё же упустил момент, когда в Бакуго выросло что-то новое, чужое, инородное. Что-то совершенно неуместное, но неустанно менявшее их обоих. Бакуго вернулся быстро, наспех высушивая волосы полотенцем. Небрежно бросив его на стул, он молча лёг рядом с Тодороки, и позволил обнять себя со спины. «А может, это всё плод моей больной фантазии?» — то была последняя мысль перед отправлением Тодороки-младшего в страну Морфея, наконец, в объятьях любимого человека.

* * *

Тодороки никогда не смог бы похвастаться крепким сном — разбудить его мог почти любой посторонний звук. Так и сейчас — где-то совсем рядом, то ли во сне, то ли в реальности, раздавались тихие всхлипы, что заставили парня открыть глаза. Бакуго рядом не было. Его половина пустовала, а от примятой подушки веяло холодом одиночества. Шото приподнялся на локте. Настенные часы, циферблат который был залит ровным лунным светом, показывали ровно 3:15. А Бакуго сидел на полу, обхватив колени руками, и смотрел на луну. Если бы не лучи последней, заспанный парень, наверное, и не заметил бы влажные дорожки слёз. Это испугало. Редко Кацуки проявлял какие-либо эмоции, за исключением гнева, конечно — этого всегда было в достатке. А вот слёзы… Будто зачарованный, Шото встал с футона, и неслышно подошёл к парню, не зная, что и сказать. Но и остаться в стороне тоже не мог. Блондин обернулся. — Извини. Разбудил? — это словно был не тот Бакуго, что вернулся несколько часов назад с каких-то полуночных дел. Голос звучал глубже, и был заметно мягче, чем обычно. — Ты… В порядке? — неуверенно поинтересовался Тодороки, и тут же прикусил язык. Человек, который плачет ночью, вместо того, чтобы спать, явно не может быть в порядке. — Уже да. Извини. Выплеск эмоций. — Кацуки зажмурился, и моргнул несколько раз, стряхивая с ресниц остатки былой слабости. — Идём спать? Он врёт. И оба это знают. — Что с тобой происходит в последнее время? — наконец не выдерживает затянувшейся паузы разновласый. — Ты изменился. Будто внутри тебя что-то выжгли, не зацепив оболочку. Внешне ты всё тот же, но в душе стал другим. Почему? — Не бери в голову. — Нет уж, ответь на вопрос. Я не могу больше оставаться в неведении. — ощутимо надавил Шото, садясь рядом. И тут же пожалел о сказанном, когда Бакуго снова развернулся к окну, болезненно сгорбившись. Не стоит на него давить, особенно сейчас. Тодороки положил одну руку на плечо парню, и попытался исправить оплошность: — Я хочу помочь, но не зная сути проблемы, не смогу. Кацуки молчал, будто подбирал нужные слова. Вот он начал мелко дрожать от напряжения, и с трудом заговорил, будто переступая через собственные стены. — Я следовал за Всемогущим. Всегда. Я… я хотел быть похожим на него, я равнялся, брал пример, а в итоге всё равно всё испортил. Если бы не моя победа на фестивале, Лига не заинтересовалась бы мной. Не было бы ни похищения, ни спасения, ни сражения… Люди лишились символа Мира из-за одного меня, — блондин прервал сбивчивый монолог, а зря — осознанно или нет, снова потекли слёзы. — Это я во всём виноват… Один я… Шото, ошарашенный услышанным, пересел вперёд, спиной к окну, дабы заглянуть парню в глаза, но тот их отчаянно прятал, стараясь не сорваться на крик, полный боли и вины. Не зная, что ещё можно сделать в подобной ситуации, парень притянул обмякшего Кацуки к себе, позволяя уткнуться в плечо, цепко схватиться за футболку и беззвучно, наконец, разрыдаться. Его самооценка, как и виденье мира, претерпели серьёзные изменения. Он изничтожил былого себя — самоуверенного мальчишку, который всегда стремился быть первым. Его главное качество — стремление двигаться только вперёд — сейчас прижимало его к чужому телу, и душило горячими слезами. Тодороки будто словил разряд. Бакуго весь этот долгий месяц вёл внутрённую борьбу с чуством вины, а он, Шото, самый близкий ему человек, даже не попытался поучаствовать в ней! Он был на расстоянии вытянутой руки, но в тоже время, стоял так далеко. Будто пытаясь хотя бы частично искупить собственную вину, двуликий крепче прижался к Кацуки, обняв одной рукой за пояс, а вторую запустив в светлые, растрёпанные волосы. А что он мог сделать сейчас? Когда предел остался далеко позади? Разве что… Крепко обнять, подставить плечо, и убедить их обоих, что всё вернётся на круги своя. Нужно поверить в это самим. Надо жить дальше. Всё ещё наладится. Нужно только дождаться этого, не размыкая объятий.