white smoke

У его наставника сердце всегда билось чуточку быстрее, чем надо, — Питер, бывало, прислушивался и насчитывал более ста ударов, замечая, как мужчина порою обхватывал правое запястье и, затаив дыхание, тоже считал. Считал и ожидал чего-то, словно пребывая в вечно тревожном состоянии или на грани нервного срыва, готовый в любую минуту укрыться золотисто-алой бронёй и взглянуть наступающей опасности в лицо. Опасности, которую не предказывало паучьё чутьё и которая так и не наступала. И когда умирает Тони Старк, Питер чувствует, как замирает и, спустя казавшиеся бесконечными пару минут, останавливается его сердце. Удары плавно замедлялись, а затем и вовсе утихли, и Питеру кажется, что мир вокруг него — такой сожжённый дотла и разрушенный — вдруг замирает вместе с сердцем Железного Человека. Поле битвы вдруг кажется бесцветным месивом, пропахшим железом и кровью, а тихие вздохи — уставшие и полные облегчения — сливаются в раздражительно громкий шум, беспощадно давящий на слишком чувствительные перепонки. Питер не верит. Не может, не хочет. Молится, что чутьё, предостерегающее от опасности и позволяющее ускальзывать от пуль, просто подводит; молится, что сам он просто устал и переутомлён, ведь всё вокруг происходило так быстро — появление из врат Стрэнджа, полёт сквозь поле, крепко держась за Мьёльнир, полёт на спине пегаса, схватка с пришельцами; кадры серо-красным беспорядком пролетают перед глазами со скоростью света, не позволяя задуматься дважды — и так внезапно, да и сами Мстители, те, что сражались бок о бок с мистером Старком на протяжении долгих лет, до сих пор далеко и, по всей видимости, даже не смеют предположить то, отчего Питеру хочется выть подстреленным зверем и провалиться под землю.       Когда осознание доходит до всех, когда ценой сегодняшней победы становится чужая гибель, когда Земля теряет Лучшего Защитника раз и навсегда, Питер позволяет себе подойти ближе и ему кажется, что ноги едва выдерживают, кажется, что он вот-вот упадёт — сломленным и беззащитным ребёноком, а не новоиспечённым Мстителем — рядом с безжизненным телом Железного Человека и закричит, уставший, озлобленный на весь мир и такой разбитый. (Когда ему было восемь, они с Беном впервые посмотрели «Звёздные Войны». Теперь же Питер ощущает себя Оби-Ваном Кеноби из «Скрытой Угрозы» — отчаявшимся и сидящим на коленях у тела учителя, коря себя за то, что никак не смог предотвратить его смерть.) Питер пытается донести что-то до пока что еле дышащего Старка, но получается хрипло и скомканно — у него дрожит голос и глаза щиплет (от слёз ли, от пыли и грязи), а все нужные слова застрявают душащим комом в горле. А после последнего, такого чужого но правильного «Тони» Питер и вовсе ломается, громко всхлипывая, и чувствует, как чьи-то крепкие руки оттаскивают его назад. Чистый, почти человеческий голос ПЯТНИЦЫ произносит что-то про критическое состояние, но Питер уже не слушает и не видит сквозь пелену слёз, как вслед за ним ломается и мисс Поттс, напоследок шепнув уже мёртвому мужу, чтобы тот «отдохнул немного».       Мир замирает вместе с сердцем Железного Человека, но Питер чувствует всё как в замедленной съёмке: последний тяжёлый вздох Старка, остановившееся сердце, отключающийся реактор. Земля под его ногами пыльная и окровавленная, почти такого же цвета, как на проклятом Титане (Питер отчаянно мотает головой, отгоняя ненавистные воспоминания), да только перед его глазами не Танос с размаху втыкает лезвие в Старка и не собственные руки рассыпаются серой пылью, а мёртвый, постаревший и умиротворённый Тони с ужасным ожогом и расколотым костюмом. Перед ним мёртвый Старк и сгоревшая база Мстителей, но Питер видит до боли знакомую подворотню и чужую кровь, а вместо знакомых и таких же, как он, уставших и разбитых лиц — толпу незнакомцев в зимних куртках, которым он истошно кричал, пока не сорвал голос, умоляя вызывать полицию, скорую, хоть кого-то.       Хочется убежать и забиться в самый дальний угол. Плакать и выть, срывать с себя так не вовремя давящий на горло костюм, созданный мистером Старком. Хочется закрыть глаза до тех пор, пока этот кошмар не закончится, и очнуться в другом, безопасном месте. Или лучше — в другом мире или даже измерении, в котором не умирают миллиардеры в железной броне. Только вот то, чего хочет Питер, — непростительно эгоистично. Потому что мир стал безопасным и избавился от пришельцев благодаря мистеру Старку. Потому что Питер хочет мир, в котором мистер Старк жив, а значит, хочет отмотать время назад, туда, где мертва половина вселенной, туда, где опасность всегда поблизости, а у Железного Человека всегда готов костюм.       Потому что Питер хочет мир, в котором жив Тони, не до конца понимая, сколько он настрадался за эти сорок восемь лет, посвятив половину своей короткой жизни попыткам отгородить свой мир железной бронёй. Потому что Питер не понимает — не знает — что иначе было никак, что другого выхода не было. Следом идут похороны. Проходят размытыми кадрами. Питер лишь помнит, что стоял неподвижно в третьем ряду (сзади того-самого-лейтенанта-Роддса и рядом с тем-самым-доктором-Беннером) будто старое дерево, пустившее корни в самую глубь земли, и что на нём был тот самый чёрный костюм, надетый лишь раз и слегка узковатый в плечах. Помнит, что когда толпа разошлась, ноги привели его к порогу домика у реки, где на деревянной скамье сидело наследние Тони Старка в лице пятилетней девочки.       И в Питере что-то сломалось — ломается — от одной мысли, что ребёнку перед ним, такому светлому и ещё не до конца осознающему происходящее, придётся расти без отца. Морган всего пять — Питеру было столько же, когда погибли родители.       И ему бы что-то сказать, утешить, но слова вновь застрявают комом в горле, а воспоминания словно назло нахлынывают, поглощают холодной волной, и Питер бесстыдно несётся прочь, совсем забывая дышать. Несётся подальше от маленькой Морган Старк и сидящих рядом с ней мисс Поттс и Хэппи, которым он даже не смог посмотреть в глаза. Говорят, что Старки выкованы из железа*. Что Старк с немецкого — «сильный», «прочный». Именно поэтому на похоронах мисс Поттс (теперь она миссис Старк, мысленно поправляет себя Питер) стояла гордо, с расправленными плечами и твёрдым выражением лица, крепко держа дочь за руку. Именно поэтому маленькая Морган не плакала.       А Питер не Старк. Питеру можно, и потому когда его всё же находят, сломанного и безнадёжно запертого в крошечной деревянной кабинке, служащей Тони мастеркой, Питер ревёт навзрыд, окружённый хламом и инструментами, и прижимает к груди испачканый и потресканный шлем Железного Человека. Ревёт так, словно на дворе снова зима и две тысячи пятнадцатый год, а сам он снова в той подворотне: на асфальте горячая кровь дяди, в неподвижных пальцах мобильник, из лёгких выбит воздух. Питеру снова пятнадцать и в ушах звенит выстрел, а на руках умирает человек, ставший за долгие десять лет ближе отца. — Мне так жаль, — еле выдавливает из себя слова парень, ведь на большее ни он не способен, ни воздуха в лёгких не хватит. — Мне так жаль, так жаль... Были ли они со Старком близки? Возможно. Питер и сам не знает — не знал — ответа. Тогда, в Берлине, Старк ожидал от него союзника наравне с опытными Мстителями. Выдал новый костюм, хвалил. После — оставил и бросил, настаивая на том, чтобы тот оставался «Дружелюбным Паучком по соседству». Позволял доставать Хэппи Хогана сообщениями, говорил, что попытается стать лучше отца (тогда Питер ещё не понимал, к чему это вдруг мистер Старк говорил о своём отце, когда похвалил его за выручку одноклассников из Вашингтонского Монумента). Ругал и отчитывал, даже забрал костюм, впервые подняв на подростка голос — именно в тот момент Питер впервые заметил, как сильно билось сердце Железного Человека. Думал, что от злости. Оказалось — от волнения. Оказалось, что Тони Старк побоялся стать причиной смерти подростка, которому он соорудил красно-синий костюм. Именно поэтому там, на проклятом Титане, Питер шепнул «Простите», рассыпаясь серой пылью в руках наставника. Потому что подвёл. Потому что ослушался и всё же остался на корабле. Потому что не хотел, чтобы Тони винил себя в его смерти. И Питер шепчет «Простите» снова и снова, давясь слезами и пылью мастерской, до треска сжимая чужой шлем. Стоящая на пороге Пеппер смотрит на него так, как смотрела тогда Мэй — с жалостью и уставшей материнской улыбкой — и не говорит ровным счётом ничего. Терпения в ней стольке же, сколько в нём боли.       Пеппер молчит, а Питеру бесконечно стыдно, что ему семнадцать (двадцать три!), а плачет он похуже ребёнка. В какой-то степени он чувствует себя эгоистом за то, что скорбит по мистеру Старку в его же мастерской, в чужом доме, окружив себя до боли знакомыми коробками и кусками металла. — Знаешь, Пит, — тихо начинает Пеппер, присаживаясь на колени рядом с ним. Её глаза красные и заплаканные. — Тони думал о тебе все эти пять лет. Питер никак не реагирует на сказанное, жмётся разгорячённым лбом к шлему. На гладком, местами поцарапанном покрытии остаются мокрые дорожки слёз — Питер плачет так, словно наружу рвутся накопившиеся за два с половиной (семь с половиной?) года боль и вина, но кажется даже, что плачет так, сколько ещё не плакал за всю свою жизнь. Терять родителей в пять лет — страшно и непонятно. Терять дядю по вине собственных гордыни и упрямства — непростительно. Терять наставника, который назначил тебя Мстителем, а значит доверял и верил — просто недопустимо. Они так и остаются сидеть на холодном пыльном полу. Питер вертит в руках шлем. Пеппер — обрамленную тёмным деревом фотографию. Когда высыхают слёзы и выравнивается дыхание, Пеппер кладёт фотографию ему на колени. Из-под тонкого стекла на Питера смотрят он сам в поношенном пиджаке Бена и почти по-отцовски держащий его за плечи Тони Старк — гордо улыбающийся и такой живой. Были ли они со Старком близки? Пожалуй. Кумир из детства, ставший ему наставником, был в какой-то степени холодным и отдалённым, предпочитая подходить к любому делу с сарказмом, в котором Питер не сразу опознал своеобразный защитный механизм — Тони Старк не подпускал к себе людей просто так, предпочитая держать их на дружески-вежливом расстоянии от себя. Была Пеппер Потсс — верная ассистенка, затем возлюбленная. Был лейтенант Роддс — друг детства, который знал Старка лучше, чем кто-либо. Были и Мстители — товарищи с общей целью, с которым Тони спас мир сначала от пришельцев, затем от армии роботов. Питер так и не узнал, что именно обратило половину из них против Старка тогда в Берлине, но то было явно позади, когда они собрались вместе против армии Таноса.       Был и Питер Паркер, которого миллиардер обнаружил по плохо снятым роликам в интернете. Мальчишка, которому он выдал новый костюм и позволил супергеройничать, лишь бы тот не попадал в неприятности. А когда попадал — выручал и отчитывал. Называл пацаном и шкетом, ребёнком, иногда — ласково называл Паучком. Почему-то позволял цитировать культовые фильмы без повода, звонил изредка (Питеру до сих пор не верилось, что у мистера Старка был его номер) и спрашивал обо всём сразу. Питер и сам не понял, не сразу заметил как медленно поднялись высокие стены, которыми отгородился от всего и всех Железный Человек, впуская его внутрь, такого чужого и ещё совсем юного. Питеру Паркеру было без пяти минут шестнадцать, когда Старк предложил сделать его стажировку официальной (настоящей!) и собственноручно подписал свидетельство, а затем вдруг притянул к себе и попросил кого-то из проходящих мимо работников сфотографировать их. Питер был на седьмом небе от счастья — всё же не каждый может похвастаться настоящей стажировкой в Старк Индастриз и фотографией с самим Железным Человеком. В тот момент Питеру вдруг показалось, что в глазах Тони мелькнула неподдельно-отцовская гордость, но он поругал себя за такую глупую мысль. — Возьмёшь её с собой? Питер осторожно кивает, боясь, что если сожмёт фотографию слишком сильно, треснет стекло — а вместе с ним и остатки его самообладания. — Он... Он был счастлив? — хрипло спрашивает парень, всё же осмелившись заговорить. Долгие пять лет Старка в домике у реки прошли для Питера мгновением, словно заснул на пять минут и тут же проснулся. И лучше бы этот сон оказался кошмаром. Пеппер улыбается криво, вздыхает: — Да. И скучал по тебе каждый день. Питер вдруг понимает, отчего Тони смотрел на него так, словно свалился с небес или вернулся из мёртвых. Почему перебил бессвязный лепет, затянув в по-отцовски крепкие объятия, почему дрожащим голосом попросил подержать его, словно в любой момент ноги не выдержат и он упадёт.       Просто Питеру казалось, что он заснул на пять минут, а мистер Старк жил в кошмаре длинные пять лет. Просто Питер любой ценой хотел стать похожим на него — героем и Мстителем, чтобы Старк им гордился и видел в нём равного, а Старк пытался уберечь его от того, к чему он был не готов. А затем доверился и назначил его Мстителем, и вина вперемешку с разочарованием вгрызается Питеру в самое сердце. — Он бы хотел, чтобы ты жил, понимаешь? И Питер понимает. Пеппер прижимает его к себе и аккуратно гладит по волосам, словно дома не сидит пятилетняя Морган, которой внимание и поддержка матери наверняка важнее, чем Паучку из Квинса; просит ни в коем случае не винить себя, просит быть сильным, разрешает остаться тут пока не полегчает, а затем встаёт и уходит, оставляя мальчишку наедине со старковскими побрякушками. Питеру кажется, что Тони заполняет его лёгкие белым едким дымом, что ещё немного — и он задохнётся, и потому медленно, шумно выдыхает, повторяя действие раз пять, пока на грудь больше не давит. Осторожно возвращает шлем на полку, вытерев рукавом. Оглядывает коробки и технику, которую Старк так стремился оставить позади, начав спокойную семейную жизнь, и почему-то глупо, совсем по-детски улыбается — прямо как на фотографии.       Когда он находит в себе силы выйти из мастерской, солнце безжалостно слепит и жжёт глаза. У Тони на такие случаи было несколько пар очков, но Питер лишь прислоняет ладонь к лицу, второй рукой придерживая фотографию у груди. Он не прощается с мастеркой и не оглядывается назад, боясь лелеять остатки надежды, что мистер Старк вдруг, громко смеясь, выйдет из тени высокого дерева. Питер уверенно шагает вперёд, вдыхая-выдыхая прохладный апрельский воздух когда дышать вновь становится трудно. Когда он доходит до домика у реки, Тони Старк всё тем же едким белым дымом поднимается из его лёгких куда-то ввысь, в небеса, и Питеру отчего-то кажется, что так и должно быть.