Ночной гость

Как можно за несколько минут лишиться всего: талантливого следователя, начальника, единственного человека, который тебе верил. Николай потерял всё в один миг, слившийся с отчаянным воплем: — Яков Петрович! Он услышал, обернулся. Обернулся, несмотря на то, что сам находился в смертельной опасности, когда вокруг него бушевало пламя, а спереди наступал страшный враг. В черных глазах Якова Петровича мелькнуло… отчаянье? Тревога? Какое-то мимолетное, едва различимое чувство… Но этот взгляд — последнее, что осталось от него у Николая. Когда Яким обеспокоенно суетится вместе с деревенскими вокруг горящего сарая в попытках его потушить, Николай сидит на каком-то поваленном пне у чужого дома и просто смотрит на пожирающее деревянные доски пламя. После такого пожара не найдут ничего, думается ему. А потом Яким возвращается к барину и уводит его обратно в комнату на постоялом дворе, укладывает, словно ребенка в постель, накрывает одеялом и уходит, оставляя один на один со своим горем. Николай долго лежит, взгляд пустых глаз упирается в потолок. В голове нет мыслей, в груди огромная кровоточащая дыра, которую теперь уже ничем не заткнуть. — Яков Петрович, — шепчут бескровные губы, и Гоголь поворачивается набок, украдкой вытирая выступившие слезы. Оксана больше не приходит, больше не мучает его мороком, похотью, страстными картинами. Разбуди она его на пять минут раньше, все могло закончиться иначе, Яков Петрович мог бы быть сейчас живым. Гоголь сам не помнит, как тяжелый сон без сновидений смыкает его веки, как в голове прекращает стучать тяжелым обухом кровь, как на ресницах высыхают невыплаканные слезы. Следующий день он не живёт — просто существует, словно там в пожаре вместе с Гуро погибла его душа. Язвительный Александр Христофорович рвется что-то сказать, но его останавливает взгляд ясных глаз, в которых стоит такая боль, что хочется отвернуться и не смотреть. Словно в юнце что-то сломалось, словно исчезла какая-то незримая опора, и теперь на худые плечи под черной крылаткой опустилась вся тяжесть непосильного груза вины. Однако уезжать Николай неожиданно отказывается: — Я останусь и помогу вам найти Всадника, — глухо, но бескомпромиссно говорит он и смотрит на Бинха светлыми своими глазами так, что полицмейстер чувствует — действительно, не уедет. Теперь у него к Всаднику персональный счет. Николай практически ничего не ест и спать ложится скорее по привычке, нежели по необходимости. Он сам напоминает живой труп, тело, лишенное вмиг души и разума. Но Николай всё же засыпает, потому что действительно измучен, хотя пока еще не понимает этого, не чувствует. Еле слышных мерных шагов он не слышит. Не слышит, как скрипит дверь, не чувствует, как проседает постель под чужим весом. Не чувствует легкое прикосновение к волосам. Чужие пальцы зарываются в черные локоны, на указательном тускло блестит перстень, отражая лунный свет. — Николай Васильевич. Николай вздрагивает и просыпается, несколько минут хлопает глазами, пытаясь понять, кто его звал. Но времени на размышление ему не дают — сильные руки опускаются на его плечи, ко рту припадают чужие уста. — Голубчик, что же вы не узнаете? Или не ждали? — Я-яков П-петрович? Н-но как? Вы же умерли! Погибли, я сам видел! — потрясенно шепчет Николай, даже не осознавая происходящее. Следователь скользит руками по тонким предплечьям, сжимает локти, словно заключает в прочную клетку: — Может, и погиб, да только разве это остановит меня от встречи с вами? Вы, голубчик, один-то не справитесь. — Нет, не справлюсь, — всхлипывает Гоголь и чуть подается вперед. Он видит знакомые очертания, чувствует знакомый аромат парфюма, смешанный с запахом гари, но это совершенно не портит образ Гуро. — Без вас на том свете так скучно, яхонтовый мой, что я решил к вам в гости наведаться, посмотреть, что без меня да как. А вы, вижу, в печали? Неужели по мне? — усмехается в темноте Яков Петрович. — Как же не горевать? Простите, ведь это я виноват, вас не уберег… Я не слышал, Яков Петрович, не слышал, а должен был… Это моя вина, — Николай рвано вздыхает и с неожиданным стоном, вырвавшемся из груди, опускает голову. — Ну-ну, Николай Васильевич, разбудите еще кого, а это мне совсем некстати. Успокаивайтесь, милейший, с вашим талантом я не единственным гостем из потустороннего мира буду, — усмехается Гуро, обнимая дрожащего писаря и прижимая его к своей груди. Николай не скрываясь, тихо плачет, плечи его подрагивают руками следователя, пока тот легонько поглаживает юношу успокаивая. В душе всё ноет, умирает от горя, и Николаю кажется, что он сходит с ума. Не может Яков Петрович действительно здесь находиться, это просто сон, проснется — и снова совсем один на самом краю света, окруженный недоброжелателями и врагами. — Мой хороший, — шепчет Гуро ласково, — не плачьте, голубчик, не плачьте… Я с вами, всё будет хорошо. — Не вы это, хоть я и желаю этого больше всего на свете! — глухо произносит Николай, уткнувшись Якову в грудь, — вы — только морок, сон. Вас на самом деле здесь нет. — Как знаешь, голубчик, — следователь слегка отстраняет юношу от себя и осторожно укладывает его на постель, — тише, дорогой мой, не шуми. Ладони скользят по плечам, ключицам, груди, соскальзывают через ворот к обнаженной коже, словно обжигают её жаром. Николай замирает, словно мышка, услыхавшая кота. Яков наклоняется и целует исступленно холодные его губы, согревая дыханием и теплом своего тела. — Вы не один здесь, Николенька… Хоть утром всё покажется вам иначе, я и правда здесь. Я буду с вами, буду рядом, поблизости. Помните это. Николай кивает, уже слабо соображая от накатившей нежности. Он ловит пальцы Гуро, прижимает их к своим губам, целует его ладони, шепчет словно молитву: — Только не уходите, не оставляйте меня… — Не оставлю, золотце моё, — Яков осторожно стягивает с него рубашку, Николай выскальзывает из нее, послушный и отзывчивый, скользит словно в забытьи по плечам и груди Гуро, шепчет, умоляет, настаивает. Рваный вздох снова срывается с его губ, когда ладонь Якова скользит вниз живота, к бедрам. Он вздрагивает, принимая Гуро, хотя тот осторожен, словно Николай стеклянный. Но он так юн, так неопытен, так напуган, что действительно кажется хрупким. Но… — Ты сильный и ты со всем справишься, радость моя, — ласково шепчет Яков, целуя взмокший висок Николая, когда он тихонько зовёт его по имени: — Яков… Петрович, пожалуйста… Яков не отказывает, и жар переплетенных тел согревает замерзшие души, разрушает ледяные оковы одиночества на сердце. Обнаженный и тихий, Николай кладет голову Якову на грудь и осторожно гладит кончиками пальцев его плечо. Гуро, улыбаясь, слегка прикусывает тонкую кожу за ухом, шепчет ласково: — Скоро мне уходить, Николенька, голубчик, но ты меня не провожай и не иди за мной. Я должен уйти как пришел, незаметно. — Как же так Яков Петрович? Пожалуйста, не уходите, не бросайте меня! Я же с ума сойду, без вас я не справлюсь! — Гоголь испуганно сжимает его предплечье, прижимается теснее. — Глупости, не пропадете, голубчик, я же сказал — я буду рядом с вами, всё время. Ничего не бойтесь, мы с вами обязательно встретимся. Надо только подождать. Сможете? Николай кивает, вздыхая. Яков целует его в губы и приподнимается на локте: — Мне пора, моя радость. Солнце скоро взойдет. — А вдруг вас кто увидит, Яков Петрович? — Не увидит, — странная усмешка скользит в голосе Гуро, — или вы забыли, что вы за человек такой, Николенька? Несколько минут Гоголь молчит, потом неуверенно произносит: — Я сам не знаю, кто я. Но я могу видеть… странные вещи, то, что другие не видят. — Вот именно. Я сейчас — одно из тех самых странных вещей. Засыпай, голубчик, а то не отдохнешь совсем. И Николай послушно смеживает веки, принимая ласковый прощальный поцелуй. Он не слышит, а уж тем более не видит, как Яков неслышной тенью поднимается с кровати и подходит к двери. На пороге он оборачивается и несколько минут молча смотрит на спящего. В этот момент первый луч восходящего солнца проскальзывает в комнату, освещая возникающий вокруг него туман, смазывает очертания следователя. Через несколько минут в комнате никого уже нет, только мерное дыхание спящего Николая нарушает утреннюю тишину.