As Supposed To Be

Азирафаель пахнет, как природа после дождя. Озоном и прохладной свежестью, что так напоминает запах мяты. Мокрой травой и сосновыми ветками, терпкой горечью, оседающими на языке. Кроули может назвать каждую составляющую запаха ангела, хотя никогда не принюхивался намеренно. Шесть тысяч лет — достаточно большой срок, чтобы изучить друг друга так досконально и полно, что не останется никакой возможности сохранить единый секрет. Кроули опускает голову ниже, чтобы очки сползли на кончик носа, и пристально смотрит на Азирафеля. Тот не замечает ни направленного на него взгляда, ни того, что ему больше не отвечают — забавно, как ангел может терять всякую осторожность в присутствии кровного врага. Не всякий ангел, конечно, только этот. Этот невыносимый ангел, совершенно негодный для своей службы. Наивный и доверчивый, с совершенно крошечной и очень хорошо спрятанной червоточиной в глубине. Кроули чувствует его, это маленькое темное пятнышко, пульсирующее внутри ангельской благодати — он почти может видеть черную точечку, размером разве что со спичечную головку. И он достаточно искусен в своем ремесле, чтобы всё-таки крепко ухватить эту слабость, забраться внутрь, растормошить и раззадорить, увеличивая изначально крохотный изъян до невероятных размеров. Кроули облизывает губы раздвоенным языком, и отпивает из своего бокала, чувствуя как крохотные пузырьки шампанского щекочут горло. Демоны не умеют любить, у них нет души, они не способны испытывать сострадание или печаль. Но в ту секунду, когда ему показалось, что Азирафель погиб, Кроули понял одну жуткую, противоестественную правду — он любит. Он не сможет описать это чувство, не сможет подобрать слов, но это такой же неоспоримый факт, как и то, что эта невыносимая любовь остановила Апокалипсис. — Я смог бы искусить тебя на что-то большее, чем обед. Азирафель удивленно приподнимает брови, прервав поток слов из своего рта. — И на что же, позволь узнать? Кроули мучительно, невыносимо хочет увидеть, как ангел поддастся искушению. Он хочет видеть каждую эмоцию на его лице, слышать каждый звук. Они редко касаются друг друга, предпочитая вербальное и невербальное общение — но сейчас другой случай. Они редко обсуждают происходящее между ними, каждый со своей стороны уверенные, что всё просто и понятно, как законы природы и дважды два. Они постоянно нарушают правила — но никогда так грубо. — Вожделение, ангел, — шепчет Кроули, склонившись к уху Азирафеля. — Страсть. Он проводит ладонями по ткани рукавов старомодного твидового пиджака, едва касаясь — даже без прикосновения к телу кожу покалывает легкими отголосками ангельской благодати. Даже помыслы о том, чтобы развратить столь чистое и невинное существо греховны и недостойны существования; даже демон не должен позволять себе допускать единую возможность такого поступка. Но Кроули отмахивается от сомнений едва заметным движением головы — они вовсе не обычные служители своих хозяев. Они принадлежат только себе. Азирафель следит за происходящим подозрительно молча, выдавая заинтересованность едва заметным румянцем на круглом лице и блеском серых глаз. Он, кажется, вовсе не опасается и не тревожится; наоборот, впитывает новые, неизведанные чувства с готовностью и даже наслаждением. Это могло бы быть неожиданным, но только не для Кроули. Они знакомы шесть тысяч лет. Кроули проводит кончиками пальцев по гладкой коже на шее к нижней челюсти, обводит выступающие кости. Азирафель чуть улыбается, ежась от ласки. — Это больше похоже на массаж, — негромко говорит он. — Приятный, но вовсе не искушающий. Ни для ангела, ни для демона нет абсолютно никакой разницы между полами — от самого сотворения они бесполы. И если демоны, по долгу службы, используют свою магию для создания подходящих к образу гениталий, то ангелы подобным вовсе не заморачиваются. У них нет физиологических позывов; нет никакой совершенно необходимости использовать то, что природа дает людям для… разных вещей. Но, конечно же, они все прекрасно знают о пестиках, тычинках, аистах и капусте. Даже те, что на Земле бывают очень короткими набегами. А уж бессмертные существа, прожившие тут шесть тысяч лет, подкованы куда лучше прочих. Хотя бы теоретически. Кроули прикасается губами к выступающей косточке кадыка на шее ангела, едва ощутимо прихватывает кожу, и опускается поцелуями ниже, ко впадинке между ключицами. Его руки живут своей, отдельной от хозяина жизнью, исследуя чужое тело; он проскальзывает ладонями под старомодный жилет, нетерпеливо вытаскивает рубашку из брюк и ныряет под гладкую ткань, чтобы наконец прикоснуться к горячей коже. Азирафель горячий почти нестерпимо для змеиной сущности Кроули, но этот жар только раззадоривает и разжигает интерес. Он станет еще горячее, когда желание заполнит тело, вытесняя благие мысли? Покроется стыдливым румянцем, когда поймет, что значит вожделение? Кроули прижимается носом чуть ниже ключицы Азирафеля, втягивая такой манящий запах, в который проскальзывают терпкие нотки желания. Знакомый, невероятно знакомый запах; Кроули поднимает глаза на запрокинутое лицо ангела, приподняв брови в немом удивлении. А потом нетерпеливо запускает руку под пояс светлых брюк, чтобы проверить свое предположение. И, конечно, не натыкается на твердый член, а проскальзывает пальцами в горячее, влажное лоно. Ангел, логичный и последовательный во всем, до самых крошечных деталей. Конечно, так ведь проще и понятней. При мысли о том, что Азирафаэль сделал это для него - только для него - Кроули коротко рычит, бессильно уткнувшись в плечо ангела, и поглаживая тугие стенки пальцами, чуть двигает запястьем, проникая глубже; Азирафель громко, как-то изумленно и испуганно вздыхает, следом закрыв рот обеими руками — не знает, как вести себя, не знает, что делать с новыми чувствами. А Кроули только прижимается сильнее, вдавливая ангела в стену лопатками, жадно впитывая тепло и расплескивающееся через края желание вперемешку с благоволением. Азирафель жмурит глаза, лишая возможности видеть свой взгляд, но Кроули не собирается настаивать в этот раз. Он расстегивает мелкие пуговицы рубашки свободной рукой, торопливо и неаккуратно; прижимается раскрытыми губами к груди, как раз там, где должно быть сердце. Азирафель неожиданно запускает руку в чужие волосы, но не чтобы направить или оттолкнуть — просто в поисках опоры. Он встает на цыпочки, тихо, коротко и быстро дыша, но ноги совсем его не держат, поэтому он почти сползает по стене вниз, удерживаемый лишь рукой Кроули. Демон поднимается обратно, к лицу Азирафеля, несколько секунд отпустив себе на то, чтобы полюбоваться неприкрытой, бесстыдной страстью на лице ангела, а затем позволяет себе переступить последнюю, неизведанную грань. Он целует Азирафеля чуть грубее и напористее, чем полагалось бы в первый раз — но, кажется, время сомнений прошло. И ангел, чистый и невинный, отвечает со всем жаром наивного, но очень отчаянного естествоиспытателя. Кроули хмыкает в поцелуй, слегка удивленный пылом, и перемещает ладонь так, чтобы большим пальцем коснуться твердого, пульсирующего бугорка. Азирафель тут же теряет всякую способность двигаться или что-то делать, растерянно распахнув глаза. Кроули улыбается, обнажив острые змеиные клыки, и едва усиливает нажим, продолжая неторопливое движение. Ангел дергается, вскидывается, елозит, пытаясь не то оттолкнуть, не то притянуть к себе ласкающего его Кроули, пока не поднимает брови чуть выше — это придает его лицу совершенное и невинное выражение совращенного херувима — а потом за его спиной с хлопком разворачиваются крылья, отталкивая их обоих вперед. Кроули удерживает себя и Азирафаэля только раскрыв свои крылья и, взмахнув ими для баланса, интересуется куда-то в шею, где бешено бьется натягиваемая кровью жилка. — Понял, о чем я? Кроули складывает крылья, не спеша их прятать, и, нарочито неторопливо вытащив руку из штанов ангела, подносит к ее губам и принимается облизывать покрытые густым соком пальцы. Азирафель следит за происходящим, глупо хлопая серыми глазами, и что-то меняется в его лице, настолько неуловимое, что Кроули почти решает - кажется. — Думаю, что… — голос ангела непривычно охрипший, но в глубине слышаться какие-то новые, хитрые ноты. — Думаю, что я не совсем разобрался. Кроули даже замирает, чтобы точно убедиться, что не ослышался. Но судя по тому, как мягко сияют глаза ангела и по его смущенной улыбке, точно услышал всё, как надо. Он… заигрывает. Кроули возвращает лицо и позволяет широкой улыбке расплыться на лице. — Тебе всегда надо много времени, чтобы понять, ангел, — он привычным жестом цепляет темные очки на нос, не пряча взгляд. — Как насчет следующих шести тысяч лет? Азирафель не отвечает вслух, но за время их знакомства, Кроули прекрасно научился видеть ответы без помощи слов.