Ночь

      Неяркое вечернее солнце медленно клонится к горизонту. Бескрайняя водная гладь, простирающаяся насколько хватало глаз, ловит золотые лучи, вплетая их в богатое светом морское полотно. Тихий шум прибоя доносится до маленькой тропки около леса, что крутым обрывом вознёсся ввысь прочь от разбивающихся в пену волн. Незнакомое горцу или жителю широкой степи пение солёной воды и тихий, будто ласковый, но вместе с тем горький и свободный голос бриза эхом отражается от каменистых стен вечно спокойной бухты, берега которой поросли соснами.       Уютная защищённость от ветра и суровых ледяных штормов открытого моря дарит священный покой и радость, чистую и светлую. Летом, когда ещё не мерцают звёзды на тёмном небе, солнце садится прямо между обрамляющими залив скалами, что формой своей напоминают нежные руки улыбающейся и дарящей самые тёплые объятия матери, а зимой хитро прячется за спины высоких своих стражей с остроконечными пиками темнеющих хребтов.       И в этой вызывающей восторг красоте лежит узкая тропка, змеёй поднимающаяся ввысь, прямо туда, в горы и облака. По ней идут сейчас Инн и Дэйн.       День воспоминаний и приятной ностальгии по прошедшим временам, что в конечном итоге привёл их сюда, прошёл как нельзя лучше. Дэйн вновь повстречалась с родителями. Рассказывая многочисленные новости и весёлые истории о теперь уже супружеской жизни, она очень обрадовала их. Хорошенько выспавшись ночью ранее, без проблем провела на ногах множество часов без единого признака усталости, и даже сейчас, когда солнце садится и готово вот-вот укрыться в перине морской воды, не чувствует и капли желания вновь вздремнуть.       Посещение родной деревни прошло под знаменем светлого весеннего праздника, что всегда собирал вместе все части семьи, даже если те давным-давно разъехались по всей стране. День семьи. Простое название, а сколько в него вложено смысла!       За плечами Дэйн болтается привычная сумка на крепких кожаных ремнях, наполненная самыми разнообразными вещами, в большинстве своём берущими начало ещё в маминой печи или над костром. Как особенному любителю и нуждающемуся в мясных продуктов (не)человеку, ей страшно понравилась мамина щедрость. И теперь вкусный манящий запах поджаренной свинины будоражит чуткий волчий нос.       — Слушай, — вдруг нарушает тишину Инн, — а тебе никогда не приходило в голову, что наш мир может проявляться и в иным ипостасях?       — Ты имеешь в виду параллельные вселенные что ли? — неуверенно переспрашивает Дэйн, вспоминая, что раньше подобные разговоры касались совершенно иных тем.       — Да нет, вообще-то. Я говорю о магии.       Она весело смеётся, всё ещё пытаясь понять, на полном ли он серьёзе.       — Ты спятил что ли? Какой ещё магии?       Инн усмехается тоже.       — Не о той, где говорится о летающих сковородках и маринованных помидорах, вдруг появляющихся у тебя под подушкой, уж точно. Нет. Скорее о том, что многие называют чувством прекрасного. Сам-то я в волшебство не особенно верю, но всегда было интересно, почему всё вокруг может казаться нам красивым. Или, быть может, и ужасным одновременно, — призадумавшись, добавил он.       — Выходит, речь об эстетике?       — Пожалуй, но не совсем. Скорее о том, что ты думаешь на этот счёт. Порождение ли это собственно сознания или же просто мир так устроен, а головы наши не умеют ничего более, кроме как сказать, что происходящее, вообще-то, действительно здорово? У меня есть теория, что некоторые сознательно приукрашивают мир, чтобы доказать себе хоть какую-то ценность бытия, тогда выходит, что внешняя красота есть плод мыслей. С другой же стороны, очень и очень многие находят вещи вокруг попросту потрясающими, без привязки к сущности и целям бытия, таким образом превращая свои глаза в подобие проводника умственных сигналов. Честно, — он на миг замолчал, — та философия, что я выстроил у себя в голове, куда логичнее той, что ты только что услышала.       Дэйн разбирает веселье. Как вообще этот человек умудряется доносить до окружающих мысли с таким успехом, покуда конкретно с ней несёт чепуху невпопад и не может выстроить свои мысли.       — Хотя над этим мнением нужно ещё поработать, я считаю, что миру не нужна магия, чтобы быть прекрасным.       — Во всяком случае та, которую навязывают детские сказки, да? То есть, где летают на облаках и кидаются магическими снарядами.       — Именно так. Но вообще знаешь, может и нужна. Только да, не та, что из книжек. Наверное, попросту и не магия это, а только сама природа так устроена.       Несмотря на странное начало, разговор пошёл дальше, переходя с одной темы на другую и обратно, тёк медленно и размеренно, словно сонная река.       Закатное солнце опускается всё ниже. В ярком оранжевом свету только верхушки деревьев и башенки приближающегося замка. А Дэйн всё не может понять, почему ей так сильно нравится это зрелище, но также не в силах и оторвать от него взгляд.       Внушительное в своей красоте и обворожительное — точно как и его хозяйка — здание приближается. Дэйн всё сильнее замечает, что за всё проведённое здесь время замок стал тянуть её к себе. Было ли дело в его особенном, таком домашнем уюте или же действительно в таинственной для многих обладательнице его, но тем не менее с каждым днём тоска по дому угасает всё сильнее и переносится легче.       Дэйн хочется видеть в этом нечто понятное и очевидное, хочется заметить закономерности и порядок, но не выходит. Также она хочет знать, что это происходит как-то магически, само собой, но и эту мысль не могла заложить себе в голову. Оставаясь меж двух огней, в каждом из которых, по сути, не было ровным счётом никакого смысла, она, словно маятник, постепенно приходит в тонкое душевное равновесие.       — Погоди, — Дэйн осторожно останавливается около края отвесной скала, с тенью опаски глядя вниз, — может, напоследок ещё немного постоим тут?       Над равниной моря едва виднеется уходящая солнечная дуга. Оранжевые пятна покрывают лишь острые крыши башен и небольшие флаги с рисунками котиков на вершинах. Закат не щиплет глаза, не сжигает и не заставляет слезиться, а лишь дарит тающие остатки тепла и света так, что за окончанием дня хочется наблюдать.       Инн тоже чувствует это, поэтому безмолвно примкнул к Дэйн, понимая её ощущения. Иногда друзьям не так уж и много нужно, чтобы быть понятыми.       Время идёт быстро. Солнце уже давно село, а они продолжают говорить, открывая для себя темы, о которых и не думали вспоминать ранее. Так происходит каждый раз, что, конечно утомляет, но не вызывает желания бороться. Последние секунды перед расставанием всегда даются непросто, может, именно из-за этого сознание подкидывает несметное количество тем, чтобы обсудить их?       Никто не знает.       Уже затемно она возвращается в стены замка, немножко усталой, но крайне довольной прожитым днём. В голове мельтешит целая куча вещей, которые так и не терпится рассказать Лайт, а пока её нет, рассуждает Дэйн, следует организовать их в подобие порядка, а параллельно приготовить давно забытое блюдо, которое сегодня так прекрасно вышло у матери.       В этот раз помимо рецепта, она представит жене ещё и цепочку дорогого металла и серьги с камнями в форме кошачьих мордочек. Но также Дэйн понимает, что сейчас есть ещё и кое-что поважнее.       Неведомое ощущение чуда.       Разбираясь с кухонными принадлежностями, Дэйн продолжает размышлять о магии. Отчего-то этот вопрос тогда затронул её несравненно сильно. С каждой новой мыслью она всё ближе приходит к правильным выводам, но их незримость и видимое отсутствие делает своё дело, отбрасывая рассуждения на шаг назад. Несмотря на это, она, словно бравый воин, продирается вперёд через свои мысли.       Спустя, быть может, несколько часов где-то далеко слышится лёгкий шорох. Дэйн неосознанно дёргает ухом в направлении звука и, повинуясь давней привычке, неосознанно поворачивает голову. В мгновение ока глаза её светлеют, а выражение на лице с настороженно отречённого сменяется на необычно доброе и нежное в своей простоте.       Лайт.       На светлой голове её венок из ночных полевых цветов. Единственное растение, которое знакомо Дэйн, особенно бросается в глаза. Вечерница, россыпь маленьких сиреневых цветков, прекрасно сочетается с образом Лайт как воплощения чарующей таинственности. И это восхищает.       Раз за разом видя её, Дэйн не может не радоваться. На душе становится чуточку спокойнее, а голоса тревоги исчезают в тумане тихой любви.       Дэйн улыбается ещё шире и просит подождать всего пару минут, имея целью лишь усладить вкус дорогой жены. Та соглашается, причём в глазах её виднеется всё та же бесподобная и неотразимая улыбка, что и спустя хоть сто, хоть тысячу лет вечной у вампира и долгой у оборотня жизни продолжит дарить столь же волнующие эмоции.       Но Лайт уходит. Оборачивается на миг и исчезает в лёгком полумраке коридора, оставляя после себя нежный аромат лета и ночи, свежести цветов и сладковатой листвы, а также чего-то необъяснимого, что так сильно любила Дэйн, нотку тонкой красоты, которую было практически невозможно перевести на язык слов.       Вскоре Дэйн является в их комнату с резным хрустальным блюдом, доверху наполненным маленькими булочками вперемешку с разнообразными орешками и сухофруктами. Конечно, это не торжество изящества, какое заслуживает Лайт, но чувство доброй памяти о доме, где это блюдо до сих пор в особенном почёте, не остаётся незамеченным.       За подготовленным слугами чаем в изящных чашечках тонкого восточного фарфора как обычно быстро съедают все булочки, внутри которых, как оказывается, заботливо наложено самое разнообразное содержимое, начиная шоколадом и заканчивая нежным сладким мака.       Слова текут потоком, медленно и непринуждённо, иначе, чем уже вчера с семьёй или с Инном, и в этом таится нечто сказочное. Ощущение близости и подаренного ею волшебного волнения дарит моменты безграничного уюта, что только усиливается столь любимыми Лайт тёплыми одеялами, конечно же, с рисунками котов. Завернув друг друга в коконы из одеял, они лежат рядом и смотрят сквозь открытое окно на мелкую россыпь звёзд и размышляют.       Дэйн вдруг чудится навеянная внезапной усталостью и воспоминаниями картина.       По полю, вдоль стройных рядов рыхлой земли идёт она, совсем ещё маленькая, рядом с дядей и отцом, учится сеять пшеницу. Полёт крохотных зёрнышек кажется ей озорной игрой, а ей после расскажут, что каждый взошедший стебелёк, посеянный с любовью, — новая звезда на небесах, которая живёт, покуда жив человек, что смотрит на неё и помнит.       И сейчас звёздное мерцание, яркая пыль создают лишь одну простую ассоциацию. Где же те зёрна, те люди? Та сила, что позволила звёздам жить?       И вдруг Дэйн понимает, в чём смысл. Понимает, что именно терзало её мысли весь день. Магия, если она существует в мире, то где же?       Взгляд сам собой падает на лежащую тут же Лайт.       И всё становится на свои места.