Пепел и пыль

Ночь. Север. Холод. Горячими язвами жжет ее холод, снежинки впиваются в беззащитное горло. «Пережди бурю», — предлагает ей Сноу, — «в замке укройся от тьмы и ненастья». Первым и единственным он узнал о несчастье, что постигло ее, Красную Жрицу. Она же отстраненно молчит. Сжимая губы, лишь молчит и глубже зарывает запястья в тонкий шорох пунцово-багряной ткани. Он уходит. Яростно рвется из легких рыданье: кара навеки! Чем отплатить за гордыню, искру наважденья, что лет десять назад направила старую лодку на чужой неприветливый берег? Теперь ее спутники — одиночество, холод и страх. Где ее бог, бог ее Света? Слишком много вопросов, скребущих ей нервы. Надрывно смеется. Знать не хочет ответы. А ответы навязчивым роем кружат в подсознании, впиваются в мысли, жалят отчаяньем. Она видит дрожащую от всхлипов Ширен, что привязана к столбу, словно ведьма; видит сотни безликих, безымянных других, проклинавших в слезах ее бога и веру, сгорая в братских кострах по ее же наветам. Она и забыла, что безвинные жертвы не нужны богу Света. Но, готовясь погибнуть от стрел на стене, погружаясь все глубже в вину, задыхаясь в липкой паутине раскаянья, чувствует песню и зов, древний как кровь и как солнце. «Я прощаю тебя, моя Красная Жрица», — напевают стучащие в висках голоса. — «Я прощаю». И, повинуясь, робко, но радостно, обрывает все якоря; северным ветром Иных наполняются горящие алым огнем паруса. Бесстрастно лицо ее, бледны ладони, а в темных безумных глазах — опрокинутые небеса. Сжигает себя без остатка. Пламя ее искупленья сияет на дотракийских серпах, плещется огненной горечью в набегающих волнах обугленных вихтов, озаряет силой и храбростью уставшие руки, отчаянные сердца. Ночь этой битвы — триумф Красной Жрицы; хотела построить мир, а стихия ее — война. И, глядя устало на тела победивших, понимает, что прощена. Все ликуют и празднуют, она же опять молчит. Да и что говорить, коль впервые за столько лет согрета? С первым ярким лучом растворяется в боге Света.