Вишнёвые сумерки

— Хаширама! Сынок! Иди-ка сюда… Хаширама тяжело поплёлся на энгаву, почёсывая поясницу в предчувствии неминуемых пиздюлей. Отец сидел там с ужина, перечитывая какую-то бумагу так и эдак, и с начала, и с конца. Причём с каждым разом мрачнел и хмурился всё больше. И ничего не говорил, от кого это письмо. Хаширама хотел было улизнуть после ужина к Учихам, проведать Мадару, но дурное предчувствие так и держало цепью возле родного дома. — Что такое, отец? — Ты, Хаширама, ничего не хочешь мне рассказать? — Обо что? — прикинулся дурачком юный Сэнджу. Что рассказать папеньке, у него нашлось бы порядочно, но только даже наивный и жизнерадостный Хаширама подозревал, что за такие новости он вполне может огрести по полной от своего тяжёлого на руку папаши. А между тем, с Учихой у них всё развивалось своим чередом и надо было уже что-то решать. Хаширама предлагал Мадаре переехать в другую деревню и там пожениться. Мадара называла его за это идиотом, а потом страстно целовала. В общем, выхода пока Хаширама из создавшейся ситуации не видел. — Хаширама, — непривычно мягко начал Буцума и Хаширама понял, что опасения его были как минимум не напрасны. — Что же ты делаешь, а? Ведь тебе жениться назначено только следующей весной. Неужто нельзя было немного подождать? Шиноби прежде всего славен своей выдержкой, а тебя люди не зря зовут богом шиноби! — Отец, ты о чём? — совершенно растерялся Хаширама. — Вот, ознакомься! — Буцума протянул сыну письмо, написанное мелкими убористыми кандзи. — Не думал я, сынок, что опозоришь меня на старости лет такими недостойными делами. Она порядочная девушка! Как ты мог? Польстился на то, что она сирота и за неё некому вступиться? В голове Хаширамы всё смешалось. Он развернул листок и лихорадочно принялся знакомиться с его содержимым. «Уважаемый Буцума-сан! С прискорбием вынуждены обратить Ваше всемилостливое внимание на недостойное поведение Вашего старшего сына Хаширамы. Юный наследник рода Сэнджу проявляет последнее время постыдную слабость к некой персоне женского пола, предаваясь с ней запретным наслаждениям. Такое поведение не красит ни девицу приличного клана, ни юношу, чей долг — хранить девственность суженой до дня свадьбы! Ко всему прочему, имейте в виду. Любовь Вашего сына так сильна и настолько не ведает никаких запретов, что вскорости станет заметна всему клану, девицу из которого соблазнил юный шиноби. Потому что плоды такой любви всегда и во все времена бывают одинаковы. Мочат пелёнки и сосут грудь. Поздравляем со скорым прибавлением! Искренне ваши, доброжелатели» Ай да Мадара! Хаширама даже немного обиделся на возлюбленную. У неё в животе завёлся ребёнок, а она ему, его отцу, ни гу-гу? В этом, конечно, была вся Учиха. Хаширама кашлянул. Отпираться дальше не было никакого смысла, раз такое дело. — Верно, отец, всё так и есть. Буцума тяжело всплеснул руками. — Как же так, сын? Неужто ты не понимаешь разницы между девушкой, что предназначена тебе в жёны, и девушкой, с которой можно позволять вольности? Ты что, не знаешь, где можно осуществлять такие вот желания юности? Не я ли сам лично водил вас с Тобирамой в юкаку? — Ты был лучшим отцом на свете, — кивнул Хаширама, — но пойми, мы с моей избранницей были не властны справиться с чувствами, что связали нас. — И это говорит мне бог шиноби! — Все мифы и легенды твердят нам, что боги и сами бывали побеждаемы на ложе любви. Не суди меня, отец. Долго отец и сын сидели, вглядываясь в неверные тени вечереющего сада, пока наконец не погас их андон. — Что же, сын… — продолжил тяжёлый разговор Буцума. — Значит, это правда и ты не отрицаешь… Ты знал, что уже сам вскорости станешь отцом? Хаширама качнул головой. — Начинаете семейную жизнь со лжи? Нехорошо. — Ложь и тайна — не одно и то же, отец. Она совсем юная девушка, где ж ей было догадаться, что именно с ней случилось? Буцума поднялся с коленей. — Я хочу, чтобы свадьба ваша состоялась как можно скорей. Теперь уж не до церемоний. Раз вы так поторопились, то и сочетаться браком будете, как конокрады — в ночи, без пышных торжеств. Пусть это станет вам хорошим уроком на всю жизнь. Приводи её завтра к вечеру в храм. Я сам договорюсь с каннуси. — Благодарю тебя, отец, — почтительно поклонился Хаширама. А в следующую секунду уже вихрем нёсся к поселению Учих.

***

— Мадара… — только что задремавшая Учиха вскинулась от звука знакомого шёпота за тонкими сёдзи. Явился женишок! А Мадара инда все глаза уж проглядела, дожидаясь его вечером, как было условлено. Сэнджу не пришёл, а теперь гляньте-ка, привалил. Ночью! В самый центр учиховского поселения! Хорошо, Изуна не услыхал. — Ты чего, дурной, тут царапаешься? — шёпотом изругала своего дружка Учиха. — Кто же ночами по чужим дворам ходит? — Мадара, подожди, не бранись. Я чего пришёл сказать-то. Про нас отцу моему кто-то донёс. Мадара замерла, как изваяние, и побледнела сильней обычного. — И что же? — вымолвила она с усилием. — Ничего. Приятно же узнавать, что будешь отцом, из чужого подмётного письма… Почему ты мне не открылась, Мадара? Рука Мадары машинально метнулась к животу. Девушка охнула и Хаширама подхватил её на руки. Положил на футон. Мадара молчала, как мёртвая. Сэнджу ласково погладил её буйные непокорные волосы. — Это правда? — спросил тихонько он наконец. — Не знаю… — растерянно прошептала Мадара. — У меня только… Ками, как о таком говорить, я не знаю… — Месячные не пришли? — запросто поинтересовался Хаширама, которому стыд подобного рода был неведом вовсе. — Это я простудилась наверное! — вяло возмутилась девушка. — Ага! Простудилась! На ближайшие девять месяцев! — фыркнул Хаширама. И добавил торопливо: Дара, кто-то видел! Тебя не тошнит по утрам? — Которое утро уже… Не пойму, чем отравилась… — растерянно ответила Мадара и глухо охнула. Хаширама упал рядом и обнял её за плечи, счастливо похохатывая, тиская Мадару и прижимая её к себе. — Дурища ты беременная… Как я тебя люблю! — Хаши! Что ж теперь делать? — не то чтоб Мадара испугалась, но просто она была совершенно не готова к тому, что их ежевечерние свидания с Сэнджу так быстро получат новый смысл. — Завтра к вечеру будь готова. Я приду и пойдём! — Куда? К знахарке? — вопль Мадары долго ещё гулял по притихшему дому. — Я не пойду! — прошептала Учиха. — Не дам вытравить ребёнка! — Дура! К какой ещё знахарке? Жениться! — Да ты ополоумел, Сэнджу! — Чего не так? У нас будет ребёнок! — упрямством Хаширама своей избраннице не уступал нисколечко. — Это у меня будет ребёнок! А ты иди ещё докажи, что вообще при делах! — Мадара вскочила с футона и явно собиралась истерить на всю катушку. Хаширама подскочил тоже. — Что? Мой ребёнок — и я не при делах?! — Это мой, мой, мой ребёнок! — вопила в ярости Мадара. — Ради Ками-сама, сестрица! Хаширама-сан! Не знаю, у кого из вас в конце концов будет ребёнок, но нельзя ли выяснять это потише? Влюблённые замерли на вдохе. В распахнутые двери к ним с робкой опаской заглядывал Изуна, младший Мадарин брат. — Простите, Изуна-сан, за шум, — мгновенно переменился в лице Хаширама. С Изуной они всегда были настроены друг к другу по-приятельски. Вот Тобирама с младшим Учихой не ладили. — Изуна, поди спать, — хрипло приказала Мадара, растрёпанная и бледная. — Нет, Изуна, останьтесь, — велел Хаширама, властно беря возлюбленную за руку и крепко сжимая. — Пообещайте мне кое-что. — Я так понял, Хаширама-сан, что вы мой будущий родственник? — почтительно поклонился Изуна. — Я с радостью жду этой минуты, — любезно откликнулся Хаширама. — Так уж вы, Изуна-сан, за сестрой своей приглядите, чтоб не сбежала никуда и завтра к вечеру была готова. — Положитесь на меня, Хаширама-сан, — мягко улыбнулся Изуна и деликатно скрылся из виду. — Вот это да! — возмутилась Мадара. — Проклятый Сэнджу, врываешься в мой дом ночью, требуешь меня замуж, настраиваешь против меня моих родственников… Я как-никак глава клана! Сама решу, за кого мне выходить замуж! — Вот и решай побыстрей, — не стал спорить Хаширама, помня, что беременной следовало потакать во всём. — До завтра тебе времени хватит. А пока… Он нежно прикоснулся к шее девушки. — …Я использую свой шанс, убедить тебя. — Хаши… — Мадара задохнулась от дикой проникновенности прикосновения, как и каждый каждый раз с ним. Сэнджу словно бы знал её тело лучше, чем она сама, и мог играть на ней, как на некоем диковинном и редком инструменте, извлекая из него такие звуки, что Мадара сама поражалась, что способна на такое… — А-м-м… — это Хаширама провёл горячим ртом от её губ по шее прямо в вырез ночной свободной одежды. Лизнул нежную кожу, следуя языком по руслу за голубоватой венкой, которые у тонкокожей Мадары было видно хорошо. — Хаширама… Изуна услышит… — И пускай. Пусть все слышат, как нам вместе хорошо. Пусть весь твой клан знает, чья ты… — Сэнджу… Хаширама, не давая своей строптивой любви начать качать права, обнял тонкий стан Учихи своими могучими ручищами, притиснул, поднял и понёс на футон. До сих пор такого они себе не позволяли, встречались только вне поселения, чтоб не смущать ночной покой гордых и высокомерных Учих криками самого откровенного наслаждения, да ещё и в исполнении главы их собственного клана. Но больше Хаширама не собирался прятаться и Учихе спрятаться не позволил бы. Завтра им предстояло стать уже женатыми. — Жена моя… — прошептал Хаширама извивающейся под ним Мадаре в тёплые уста. — Хаши, но если я беременна, то нам нельзя… — Мадара имела весьма смутные представления о беременности, но всё-таки сознательно навредить ребенку не хотела. — Не волнуйся, он ещё совсем крошечный, я не наврежу, — убедительно шептал Хаширама, оглаживая молочно-белые бёдра своей пассии, отчего Мадара невольно вскрикивала и постанывала. — У тебя такая штука, ты ею до горла мне достаёшь! Это наверняка опасно! — покусывая собственное запястье, провыла Мадара, невольно раздвигая ноги шире и позволяя Хашираме ласкать себя куда откровенней и слаще. — М-м-м… Польщённый, Хаширама усилил нежный напор. Поглаживая Мадару между ног, прилёг рядом. — Ну, коли так не хочешь, садись на меня сама. — Что? — вынырнула из сладкого забытья Мадара. Объятия их разнообразием поз не блистали. Не к лицу шиноби было уподобляться обезьянам и выделывать всякие непристойные фокусы. Мадара и подавно была стыдлива до крайности и от Хаширамы всякий раз требовалось выкладываться по полной, чтоб только сподвигнуть подругу на какую-нибудь новую ласку. — Что такого? — принялся уговаривать невесту уже совершенно обнажённый Хаширама, — садись на меня, как на коня, верхом. Сама будешь двигаться как тебе захочется, раз мне не доверяешь. Мадара немедленно сузила хищные глаза, подозревая, что это очередная уловка Сэнджу, но тут, в качестве последнего аргумента, Хаширама улёгся спиной на футон и принялся так нарочито медленно, у Мадары на виду, ласкать свою бесстыдно возбуждённую плоть, что Учиха невольно загляделась. Воистину, хоть Мадара специалисткой себя в таком деле не считала, но оснастке Хаширамы и сами боги наверняка завидовали. Настолько крепким, большим и упругим был его член с красиво вылепленной, прямо-таки аристократической головкой, что и богиня бы не устояла, если б её соблазняли таким инструментом, что там было говорить о простой земной девушке, да пусть даже и из клана Учиха. Мадара прикусила губу и робко потянулась ладошкой погладить. Это она делать уже научилась и под её твёрдой рукой могучая плоть вздрогнула и требовательно запульсировала. Хаширама просительно простонал и это решило всё дело. Мадара, не соображая уже почти совсем ничего, скинула с себя плотную ночную рубаху и закрыв от стыда глаза, закинула на Хашираму бедро, ёрзая туда-сюда и явно не очень понимая, что ей делать дальше и как быть. Хаши, взвыв от нетерпения, обхватил её одной рукой за талию, чтоб не дёргалась, другой решительно взял себя за член и приставил набухшую головку к разгорячённому входу. Ладони надавили на поясницу и Мадара вся туго выгнулась и хрипло взвыла от боли и наслаждения. Так горячо сделалось у неё между ног, так больно и сладко Хаширама в неё вонзился! Но инстинкты возобладали, Мадара двинулась вверх, словно стараясь избавиться от давящей помехи, но тут же со стоном насадилась на член вновь. — Умница моя… — шептал Хаширама, гладя её непокорные волосы и помогая двигаться, вскидывая девушку на себе, как норовистый конь. — Хаши, — глубоким хрипящим голосом откликнулась Мадара, сама не понимая, откуда, в каких глубинах её существа рождались эти безумные крики и стоны. Мадаре ещё всё интимное, что бывает между влюблёнными, было в новинку… Она никак, как ни старалась, не могла уловить эту грань в любовном акте, за которой тело переставало слушаться приказов мозга, контроль терялся начисто, оставляя место одним лишь животным инстинктам, и Мадара, задыхаясь и вскрикивая, начинала извиваться совершенно бесстыжим образом, вся в напряжённом ожидании яркой развязки, к которой невозможно было подготовиться и привыкнуть, ослепительной вспышки, упоительно сладкой боли, пронзающей тело насквозь, заставляя гордую Учиху визжать от наслаждения, как дворовая кошка. — А-а! — взвыла Мадара, когда с очередным толчком Хаширамы в ней что-то бешено запульсировало, стиснуло всё внутри блаженным спазмом… Она была такая громкая и такая горячая… Хаширама с Учихи балдел… И хоть кончала с ним Мадара не в первый раз, но именно сейчас, когда он узнал, что она беременна и потому особенно уязвима, Сэнджу хотелось чтоб всё было более интимно, нежней и чувственней, чем прежде. Он притиснул извивающуюся в экстазе девушку к себе, успокаивая, гладил по влажной спине, растрепавшимся в безумной любовной скачке волосам, шептал ей что-то нежное, глупое, что Мадара в любой другой ситуации и слушать бы не стала… — Дара… Хорошая моя… Вжался в неё в последнем тяжком и сладком усилии и замер, наслаждаясь… Выдохнул сквозь стиснутые зубы… — Боги… Мадара, обессилевшая, вся в испарине от трудов праведных, лежала на парне, уткнувшись лбом тому в шею и с наслаждением вдыхала пряный аромат мужского тела, машинально целуя и покусывая плотную смуглую кожу. — Ты останешься на ночь? — Нет, отец будет следить, я уверен. Завтра встретимся, приходи прямо к храму. — Я ещё ничего не решила! Хаширама потянулся, с глубоким удовлетворённым стоном покинул её лоно, заставив Мадару сладко сжаться. Притворно вздохнул: — Ну что ж. Отец требует уже назавтра мне быть с невестой. Придётся сбегать по-быстрому в Узушиогакуре, если Мито ещё согласна… Ай! Мадара в бешенстве впилась ногтями в живот Сэнджу. — И не думай! — Но ты же не желаешь! — возмутился Хаширама. — Желаю! — Но ты же не хочешь! — Хочу! — Но ты же не решила! — Решила!!! Видели боги, Мадара не собиралась сдаваться так просто, но Сэнджу знал всю её как свои пять пальцев и несмотря на свою дурашливость, умел с Учихой обойтись так, чтоб запросто заставить её решиться на всё, что угодно. Да стоило ей только на секунду вообразить, что божественно прекрасный орган в штанах Хаширамы будет любезно предложен другой девчонке, а его карие искрящиеся смехом и теплом глаза будут одаривать взглядами не её, Мадару, как тут же всё в её дурной голове встало на свои места. — Я выйду за тебя, Сэнджу! Выйду, клянусь всем на земле и на небе, что никуда ты от меня и шагу больше не сделаешь! Слышишь меня?! — Сестрица, — раздался жалобный и сонный голос Изуны из соседней комнаты за перегородкой, — тебя не только Хаширама-доно слышит, но и я. И, наверное, всё поселение тоже… С минуту влюблённые давились возмущёнными криками и рвущимся наружу смехом, потом снова принялись целоваться, возиться и спорить… Беспокойной была та ночка в поселении Учиха.

***

— Ками-сама! Братец! Ты чего это белые хакама напялил? — Тобирама таращил красные раскосые глаза, пытаясь понять, с чего бы это аники так нарядился и какой нынче в селении был праздник. — Тобирама! — завидя отото, Хаширама ужасно обрадовался. — Ты-то мне и нужен! Сходи на базар, купи черешни! — Ты, братец, видать, совсем того? — ошеломлённо ответил Тобирама. — Какая черешня? Давно уж отошла… Сейчас везде только вишни… Вот как! А у Хаширамы всё, связанное с Мадарой, по-прежнему имело отчётливый черешневый привкус. Но приходилось признать — времени с того незабываемого полдня на уединённом берегу прошло немало. — Ну, вишни купи, — не стал артачиться Хаширама, волнуясь понятно почему. — И ты мне сегодня понадобишься вечером. — Да что случилось-то? — Нынче вечером женюсь, — Хаширама в непривычной ласке притянул отото к себе и от избытка чувств крепко обнял. Тобирама онемел. Он был не в курсе планов отца и брата. И вообще, Тобирама был уверен, что женится аники на Мито только по весне… — А почему так скоро? Что стряслось? — А то стряслось, — вдруг раздался внушительный голос их отца, — что спешка хороша лишь при ловле блох. А шиноби следует уметь быть терпеливым. Тобирама вытаращил от удивления глаза, но ярко заалевшие кончики ушей братца убедили его, что всё он понял правильно. — Про Мито идёт слава, что она холодна и неприступна… — растерянно проговорил Тобирама. — Ну, и хват же ты, братец! Хаширама захлопал ресницами. До него лишь сейчас стало доходить, что брат и отец понятия на самом деле не имели, какой именно куноичи вскоре предстояло сделаться их сестрой и дочерью, а в недалёком будущем — сделать их дедом и дядей. — Хм, — ответил он брату. И решил ничего не уточнять. Всё равно, женой своей он видел лишь Мадару, он ведь так её любил, значит, и родные его тоже полюбят Учиху — не сейчас, так после.

***

— Сестрица, надень же кимоно! Изуна уговаривал мечущуюся по берегу Мадару остановиться хоть на секунду и одеться, как полагается. — Да где этот Сэнджу? — вопила растрёпанная и растерзанная Мадара, ломая руки. — Клянусь, если он обманул меня, я сама насажу его сердце на катану и съем на завтрак без соли! — Соли теперь тебе точно нельзя, — меланхолично поддакнул Изуна. — Отечёшь ещё сильней. — Хочешь сказать, я растолстела? — рывком обернулась Мадара к брату. Она и так-то с трудом напялила свой доспех, чтоб под приличным предлогом улизнуть из поселения. А следом за ней вышел Изуна, неся в закрытой корзине свадебный наряд их матери. Мадара предполагала переодеться на берегу, но Сэнджу всё не было, а Мадара не хотела чувствовать себя глупо, переодевшись невестой, про которую жених просто-напросто забыл. Изуна благоразумно промолчал, не желая разъярить сестру ещё больше. Но попытки поймать её и надеть на тонкие голые плечи шелестящую ткань кимоно снова оказались провальными. — Как же мудро поступают самки богомолов! — снова взвыла Мадара, вглядываясь из-под руки в даль, откуда должен был появиться Сэнджу. — Просто берут — и откусывают мужчине голову после совокупления! И ни о какой свадьбе у них потом голова не болит! Почему я была такой дурой и не поступила так же? Этот риторический вопрос Изуна тоже оставил без ответа. Потому что вдалеке мелькнула мощная плечистая фигура. — Братец, помоги мне надеть кимоно сейчас же! — вскрикнула Мадара. — Нет, стой, я сама, а ты собери мне волосы в хвост! Нет, лучше туфли зашнуруй! — Вот так раз! — прицокнул языком Хаширама при виде Мадары, запутавшийся в складках кимоно и стоявшей на одной ноге, как цапля. — Жених пришёл, а невеста ещё не готова? — Я готова от рождения! — зашипела Мадара. — Перестань молоть языком и помоги мне. Ты всё это затеял — тебе и отвечать! — Как она? — спокойно поинтересовался Хаширама у Изуны, принимаясь распутывать и вытаскивать Мадару из шелестящей ткани. — Только что грозилась надеть ваше, Хаширама-доно, сердце на катану и съесть на завтрак без соли, — буднично ответил Изуна, возясь со шнуровкой туфель. — Значит, нормально всё, — выдохнул Хаширама, перевёртывая кимоно и засовывая тонкие руки невесты в те прорези на одежде, которые для них изначально и предназначались портным. Мадара, видя, что жених и брат сговорились сносить все её закидоны молча, прикусила губу и позволила себя нарядить, не брыкаясь больше. Смысл был кричать и спорить, если никто не взрывался в ответ?

***

— Хаширама? Буцума и Тобирама уже стояли перед входом в маленький уединённый синтоистский храм, ожидая молодого Хашираму и его не дотерпевшую до официальной даты венчания невесту. — Отец! — Хаширама, державший за руку белую от волнения невесту, так и лучился улыбкой, демонстрируя собравшимся уверенность в том, что всё идёт как и задумывалось. Тобирама прищурил хищные раскосые глаза. — А… А что он здесь делает? Изуна, шедший вслед за сестрой, сделал недоумевающие глаза. — И кто это с тобой, сын?! Восклик Буцумы долго гулял эхом между притихшими отрогами скал, обретая пугающую зловещую окраску. Мадара опустила взгляд, как и полагалось примерной девушке из приличного клана. Пусть отдувается Хаширама, раз он и виноват. — Я думал ты узнаешь её, отец, — спокойно откликнулся Хаширама. — Это Мадара Учиха. Моя невеста. — Где Мито?! — возопил растерянный шиноби. — Не имею понятия, — пожал плечами Хаширама. — Но… — у Буцумы аж набухли жилы на лбу. — Но… Речь шла… Хаширама, не выпуская руки Мадары, обернулся и удивлённо оглядел собравшихся у порога храма. — Не понимаю, отец. Речь шла о девушке из хорошего клана, от которой я имел счастье добиться взаимности. И зачать с ней ребёнка. Вот она. Моя Мадара. Тобирама разинул рот буквой «Ё». — Так это что… Ты на Учихе женишься, братец? На Учихе?! — Она поменяет фамилию, — царственно отмахнулся от неуместных расспросов Хаширама. — Но позволь… Хаширама! — загремел их отец. — Позвольте мне, — вдруг раздался спокойный и чистый голос Изуны, и все его услышали. И обернулись. — … не годится спорить и ругаться у входа в храм, — обвёл ясным взором гневные и растерянные лица собравшихся Учиха. — И притом, войдите в положение. Мадара ждёт ребёнка, ей вредно нервничать и стоять на холоде. Вечера в горах и впрямь были холодными. Даже чуть морозными, а Мадару от ветра защищало лишь тонкое шёлковое кимоно. Буцума крякнул. Тобирама хмыкнул. А Хаширама забеспокоился не на шутку. — Ты как, дорогая? Мадара приподнялась на цыпочки и прошептала что-то жениху на ухо. — Дотерпишь до конца церемонии или очень-очень пи́сать хочется? — переспросил Хаширама. И Буцума всё понял. И Изуна всё понял. И даже Тобирама — и тот всё понял. Что этих двоих уже ничто на свете и никогда в жизни не разлучит. Все трое переглянулись, и не говоря ни слова отправились вслед за молодыми в храм, где их уже дожидался каннуси в праздничном дзёэ и стайка нарядных мико. Мадара первая взошла на порог храма, мелко семеня, как полагалось невесте, и если и чертыхалась, то шёпотом, тоненьким-тоненьким голоском. Хаширама весь так и сиял, как новенький обан*. Буцума, смирившись, стоял позади молодых, приносивших друг другу вечные клятвы, как полагается — строго и прямо. Какой бы удар судьба ни уготовила — настоящий ниндзя должен был оставаться спокоен и неколебим, являя миру высоту самурайского духа. Тобирама молча протянул Изуне, опасливо остановившемуся рядом с ним, корзину, где сочно багровели спелые плоды вишен, наполняя воздух храма земным благоуханием. И показал глазами, угощайся, мол. Что теперь им было делить? Изуна тихонько протянул руку и взял одну вишенку, слушая молитвы, возносимые каннуси к небесам о том, чтоб боги ниспослали его сестре с её мужем достойную жизнь и многочисленное потомство. Ел сочные ягоды наперегонки с ненавистным Тобирамой и думал, что уж Мадара-то с Хаширамой будут счастливы во что бы то ни стало, и наделают столько детей, сколько вишен было в корзине в руках Тобирамы, даже если боги будут против… Сумерки в горах были необыкновенные, с голубыми и багряно-вишнёвыми росчерками на небе. Точно это сами боги писали на небесах свои летописи. О чём в них говорилось — смертным не дано было знать. Но уж наверное, что-нибудь о любви, ведь ею сегодня, в вечер свадьбы Хаширамы и Мадары, дышало всё небо, благословляя их союз всем и всему вопреки. А что соединили боги, того человеку разъединить было не дано.