Болезнь

О чём молчат мальчики? О чём пишут стихи, сочиняют песни, думают постоянно или периодически? О чём не любят слушать разговоры и боятся говорить? О том, что делает их слабыми и уязвимыми перед лицом потенциального врага. О том, что заставляет их пребывать в смятении и смешанных чувствах. О том, что так сложно понять, так нелегко принять. О любви. Такое странное слово, похожее на название болезни. Зачастую бывает стыдно признаться самому себе и окружающим в этой ни на что не похожей заразе. И оттого так трудно различить симптомы и вынести верный диагноз. Ривен давно вышел из того возраста, когда его можно было назвать мальчиком, но всё ещё боялся говорить о любви. Более того, он считал, что обладает иммунитетом в отношении этой беспощадной чумы. Его забавляли девушки, над которыми всегда можно посмеяться, выставив их полными дурами. Ему нравились девушки, которые не стыдились своей красоты и своего тела, позволяли любоваться своими достоинствами. Он восхищался сильными, самостоятельными девушками, которые будто бы возвышались над другими и заставляли следовать за собой. Ривен однажды попался. Дарси задурманила его разум своей элегантностью, дерзостью, уникальностью. Ривен начал встречаться с ней, такой взрослой и рассудительной, и ему казалось, что он и сам стал ужасно взрослым и мудрым. Он смеялся над своими товарищами, которые вовсю ухлёстывали за феями, такими жизнерадостными и милыми, что Ривена тянуло блевать. Ривен до сих пор вспоминает, с каким презрением смотрела на него Блум, когда он пытался к ней приставать. С презрением загнанного зверька, который не собирается сдаваться, и Ривену почему-то было смешно. Потом была темница в Тёмной башне, жуткое болото с жуками, ужасный бой с Трикс. Ривену словно въелась в память хищная улыбка Дарси, которая смеялась над ним, как над последним глупцом. И Ривен понимал, что был тем самым глупцом, и ему было до тошноты противно это осознавать. Череда громких и ярких событий смазалась в один тусклый водоворот, где ярким пятном всегда была она. Такая необычная, постоянно его удивляющая, ни на кого не похожая. Словно из другого мира, совершающая волшебство, способное покорить любое воображение. Фея музыки, по-детски наивная, добрая, светлая и в то же время такая замкнутая, серьёзная, задумчивая. Муза. Ривен принимал её привязанность как должное. Ему нравилось, когда она была рядом, когда она пела или танцевала, когда перехватывала его взгляд и посылала нежную улыбку. Когда слушала, не перебивая, с пониманием сжимала его ладонь своими хрупкими музыкальными пальцами. Ему даже нравилось ругаться с ней. Чтобы она с яростью кричала, пытаясь до него достучаться, возмущалась, обиженно хмурилась, а иногда пускала бы в ход свои хрупкие кулачки. А он гневно отвечал бы ей, доказывая свою правоту, складывал бы руки крест накрест или перехватывал бы её обезумевшие руки и смотрел в горящие ненавистью глаза. И ему нравилось мириться с ней, тихо подходить, класть руки на плечи и ждать, пока она развернётся и обнимет так, что в груди всё переворачивается, или, пристыженно опустив глаза, подсаживаться рядом и начинать сбивчиво извиняться. Ему нравилось бесить её, пугать и злить. Ему нравилось защищать её, обнимать, целовать и радовать. Но он никогда не говорил ей самых главных слов. Потому что боялся стать таким же зависимым от девичьей прихоти болваном, какими стали его друзья, связавшиеся с Винкс.Потому что боялся потерять ту часть себя, которая неустанно стремилась к вершинам, боролась за место под солнцем и рвалась вперёд наперекор всем препятствиям. Ривен так боялся размякнуть, что едва ли окончательно не зачерствел. Теперь с невыносимой болью оглядывается он назад и видит Музу, которая сжимает кулаки от отчаяния, в очередной раз провалив попытку достучаться до него сквозь крепкую стену эгоизма и нарциссизма. Ривен видит свои глупые отмашки от всех её слов, как будто она была назойливой мухой. И в итоге в тот момент, когда ей была необходима помощь, его попросту не оказалось рядом. Он оставил её в самый ужасный для неё миг, когда она лишилась своего чудесного голоса и, по сути, магии. В миг, когда она была абсолютно беспомощна — и тем не менее смогла одолеть врага благодаря своей непоколебимой силе воли и смекалке. Ривен понял, пожалуй, именно тогда, что её не достоин. Музе нужен кто-то заботливый, внимательный и нежный. Желательно, разбирающийся в музыке. А он, Ривен, должен оставить её для этого кого-то. Ривен вот уже третий год бороздит просторы магического измерения. Продвигается по лестнице саморазвития. Он свободен от чужого мнения, бессмысленных соревнований и битв с нелепыми злодеями. Он обучается (пусть и не совсем прилежно) мастерству рукопашного боя, владению холодным оружием, искусству письма и слова. Ривен уважает своих учителей, которые смогли найти к нему подход. В один прекрасный день он даже решился начать изучать магию. Ривен хорошо помнил старину Набу, который так глупо пал, сражённый хитростью Огрона. Ривен считал, что может если не стать лучше давно почившего приятеля, то, во всяком случае, приблизиться к уровню его умений. Ривен много тренировался и уже мог бы противостоять директору Красного Фонтана в честном бою. Но возвращаться обратно Ривен не спешил. Его страшила мысль о том, что рано или поздно придётся встретиться с ней, и к этой встрече он явно не был готов. Иногда гораздо проще встретиться с самыми страшными созданиями этого богатого на выдумки мира, чем с близким человеком. У Ривена теперь огромная выдержка — он способен терпеть боль до победного удара или заклинания. Он может терпеть не только боль, но и тех, кого считает глупцами. Он всё ещё вспыльчив, как прежде, но способен держать себя в руках, а не бросаться на нерадивого смертного с обнажённым мечом. Ривен не вырос, он повзрослел. Научился многому, но приобрёл — едва ли. Всё чаще ему кажется, будто он всё потерял. На ту планету, где он остановился, иногда доходят новости из волшебного измерения. Ривен видел её последний альбом. Он слушал её последний альбом. Он жил её последним альбомом. Болезнь, которую, как ему казалось, он смог одолеть, подавив симптомы годами изгнания, обрушилась на него с новой силой, ломая, скручивая едва ли не в бараний рог, стоило её голосу ворваться в его уши. Муза. Нет, он всё ещё оставался глупцом. Видимо, ни один мудрец мира не способен вдолбить в его голову самую простую истину. Видимо, он обречён на пожизненное заболевание, и, очевидно, лишь от него зависит, принесёт ли зараза страдание, или же подарит самые счастливые моменты. Ривен даже под пытками не сможет вспомнить, в какой момент ему стало всё равно. Какая разница, насколько он хорош, если она этого не увидит? Какая разница, сколько гадостей он натворит, если она не сможет его отчитать? Какая, к чёрту разница, на какой он планете, если при этом не видит её? План у Ривена был слишком прост. Ни один из его прошлых друзей его бы не похвалил. Они наверняка придумали бы что-то поизощрённей. Спустились бы на воздушном шаре к своей фее или устроили бы грандиозный бал. Но план у Ривен был простым, романтиком он никогда не был, зато чувствовал так много, что его чувства не давали ему ни малейшего шанса медлить. Нужно было как можно быстрее ворваться в её жизнь, и непременно ураганом, и непременно снести все те годы, что были упущены разлукой. Ривен скучал по её грозовым глазам. Калитка у её дома на Мелодии была выкрашена в белый и, на удивление, совсем не собиралась падать. Ривен натягивает капюшон поношенного плаща до самых глаз и делает несколько шагов, будто подписывая себе приговор. Он стучится в добротную дверь и отступает назад, прикладывая все усилия, призывая на помощь всё своё терпение, чтобы не развернуться и не убежать прочь (как он уже когда-то бездумно сделал). Однако дверь открывается гораздо быстрее, чем он ожидал. Ривен видит взгляд, полный убийственной решимости, поднятый вверх кулак, светящийся малиновым светом, собравшееся, готовое в любой момент ринуться вперёд тело. Ривен видит всё по отдельности и медленно складывает паззл, чтобы ненароком не захлебнуться от нахлынувшего разом счастья, не свалиться без сознания от рвущей его душу болезни. Муза. Он скидывает капюшон, и Муза, едва не поперхнувшись самим воздухом, едва не проткнув его молниями своего взгляда, ураганом врезается в него, и Ривен, как последний мазохист, выдыхает от облегчения. Он смеётся, когда чувствует на себе уколы её ударов. Она, как и прежде, лупит со всей силы, чувствуя небывалую обиду. Выговаривает ему всё то, что накопилось в хрупкой (казалось бы) музыкальной душе за долгое время, за всё то время, которое он так эгоистично позволил себе провести не рядом с ней. Ривен понимает, даже если она его прогонит и проклянёт последними словами, это будет именно то, что он заслужил. Но Муза вдруг хватается за него, как за последнюю надежду утопающего, обвивает руками шею и тянет к себе. У Ривена почти отказывает система жизнеобеспечения. Сквозь него проходит высоковольтный разряд, вышибающий слёзы, выбивающий хриплый смех. Тонет здесь не только Муза. — Ну, что ещё за телячьи нежности? Ты же знаешь, я терпеть их не могу! Муза знает. И Ривен знает, что Муза знает, и поэтому сжимает её в своих руках так крепко, как если бы пытался впитать в себя. Муза смеётся и вытирает слёзы — свои и его, — и смотрит-смотрит-смотрит своими грозовыми тучами в его фиалки, и кивает, соглашаясь, и не отпускает. Ривен думает, что хотя бы в этот раз он сделает всё, как надо. Он тянется вперёд, шепчет тихо, но знает, что она услышит. Я люблю тебя. Сердце Музы если сейчас не взорвётся, то точно врежется в его собственное. Я тебя тоже. У них одна болезнь на двоих, и как хорошо, что она не лечится.