Просто веди машину / Just Drive the Car

Когда я захожу в квартиру, Джоуи, стоя босиком на кухне в моем банном халате, поедает ложкой арахисовое масло. В ответ на мой смех он лишь приподнимает бровь, будто давая понять, что он слишком крут, чтобы отвечать. Нечто подобное от любого другого выбесило бы меня до чёртиков, но у него даже это выглядит мило. Он всегда казался мне милым – с того самого момента, как я подумал, что он просто красавчик, на которого поневоле залипаешь – а сейчас это ещё больше усугубилось. Хлебнув пива, чтобы прочистить рот, он бросает: – Ты где был? – Пиво после арахисового масла. Гадость какая. – Швырнув пальто на стул, я принимаюсь развязывать галстук. Ненавижу обряжаться в костюм – и не терплю этого ни секунды более необходимого. – Я проснулся, тебя нет, ключи от тачки на месте – я уж думал, тебя пришельцы похитили. – Поймал такси. Всё равно в центре толком не припаркуешься. – С этими словами я удаляюсь в спальню, чтобы повесить костюм: не сделаешь это сразу – не сможешь надеть, не послав в химчистку, а у меня всего два костюма. Джоуи не следует за мной и не отвечает, если уж на то пошло. Пока я натягиваю джинсы, мне приходит в голову, что он, должно быть, зол на меня. Хотя не знаю. Ну да, мы друзья, мы спим вместе, но это отнюдь не значит, что я научился его понимать, и осознание этого меня малость беспокоит. Возвращаясь на кухню с рубашкой в руках, я ожидаю, что он там дуется, однако вместо этого он запихивает в рот очередную ложку арахисового масла. Стоит мне появиться, как он, замерев, оглядывает меня с ног до головы, будто попросту позабыл, что у него ложка во рту. Уж не знаю, зол он на меня или нет, но, похоже, он все ещё думает, что я красавчик. Но. Всё же. – Ты же знаешь, что лучше тебе не знать, чем я занимаюсь. Он кивает, закручивая крышку. – Ведь ты всё ещё должен докладываться отцу. И если он спросит… Ещё один кивок – на сей раз с пожиманием плечами. – Я просто не хочу ставить тебя в неловкое положение. – Да я понял. – Он поворачивается ко мне спиной, чтобы вымыть ложку. Он-то, может, и понял, но я больше не в силах этого выносить – всё это попросту никуда не годится. Мне до зарезу надо, чтобы он улыбнулся. Уронив рубашку на пол, я подхожу к нему и опускаю ладони ему на талию, чтобы зарыться носом во влажные волосы. Они черны, как мокрый бархат, и их запах прошибает мои нервы подобно молнии, так что из головы мигом вылетает всё, что я собирался сказать. Вместо этого изо рта вылетает нечто невероятно тупое: – Не сердись, малыш. – Я не сержусь. – Ты моешь одну-единственную ложку. При этом с таким усердием, будто это пробирка из-под вируса Эбола. Значит, ещё как сердишься. – Я просто пытаюсь понять, должен ли я сердиться. Но пока до этого не дошло. – Повернув голову, он наконец расслабляется, и я только теперь понимаю, насколько он был напряжён. – Нет, ты, конечно, прав, всё зашибись. Чем меньше я знаю о твоих делах, тем… ох, чёрт… – Он прерывается, потому что я прижимаю его к раковине, покусывая его шею. Он резко втягивает воздух: – Никки, я не могу говорить, когда ты… О господи. – Выдыхает он, роняя ложку в раковину. Его отзывчивость сводит меня с ума: я ещё ничего толком не делал, а он уже весь залился краской и вовсю задыхается. В первый раз я думал, что это из-за того… ну, что первый раз. Но с тех пор мы уже неоднократно этим занимались, и всё без изменений. Вот и сейчас он реагирует так, будто рука, скользящая по его бедру, и зубы, прихватившие ухо – самое горячее, что с ним когда-либо случалось. Потому-то я не могу удержаться от того, чтобы его не подразнить. Пробежав кончиками пальцев по его шее и подбородку, я запрокидываю его голову, чтобы покрыть щёку лёгкими, будто касания пера, поцелуями. Кожа гладкая – должно быть, побрился после душа. Я разворачиваю его лицом к себе, отчего его ресницы трепещут, губы раскрываются, а побелевшие костяшки пальцев, которыми он вцепился в край раковины, дают понять, что колени его уже не держат. – Ты здорово поднимаешь мою самооценку, – выдыхаю я со смешком. – А всё за счёт моих коленей, – возвращает он мне смешок, распахивая глаза: чёрный кофе с двумя кусочками сахара. Обжигающе горячий. – Кровать или пол? Сделаешь это ещё раз – и будет пол. Мне нравится, как он начинает молоть чушь, когда возбуждён. Я пячусь назад и тяну его в спальню, удерживая за руку двумя пальцами. Это так похоже на эдакий эпизод бесстыжего совращения в кино, что я невольно усмехаюсь. Он в ответ расплывается в ухмылке – столь добродушно-дурашливой, какую он никогда не позволяет себе на людях – и, поймав меня за петлю для пояса, притягивает к себе, чтобы поцеловать. Когда он меня отпускает, мне срочно требуется повторение – так что в спальню мы вваливаемся вслепую, не расцепляясь, и так и шарашимся по ней, пока край кровати не подкашивает меня под колени. Он не спешит последовать со мной – вместо этого отступает на шаг с замершими на поясе халата руками и медлит. – Да-да, – шепчу я. Он наконец развязывает пояс, позволяя халату упасть, и я забываю, как дышать. О господи, как же он красив. Словно греческая статуя. Совершенные пропорции, словно высеченные из мрамора мышцы – и это вам не какая-нибудь качалка – ненавижу этих раздутых, будто воздушные шары, качков: они всегда напоминают мне пластиковые фанатские фигурки. Джоуи заполучил свои мускулы, разгружая фуры и надирая задницы – это-то в нём и заводит меня так, что дальше некуда. А тут ещё эти лёгкие изъяны на гладкой оливковой коже – шрамики от детских падений, или от ножевых драк, как знать – и родинка на его правом бедре – и как это я её раньше не замечал… – Может, просто сфоткаешь, – недовольно бросает он, – чем так вот пялиться весь день напролёт? – Почему бы и не-э-эт? – тяну я с коварной ухмылкой. – Давай-ка сам раздевайся, – бурчит он в ответ. – Хотя, дай лучше я. Я встаю, чтобы облегчить ему задачу. Спустив мои джинсы, он прижимается губами через трусы – мой член вздрагивает, а сам я неожиданно для себя произвожу какой-то икающий звук. Он в ответ тихо смеётся, не отнимая лица, и это ни с чем не сравнимое чувство. Я хватаюсь за пояс трусов, но он опережает меня – и вот его губы прижаты к моей коже, эти невыразимо совершенные губы, его язык, и опущенные ресницы, столь тёмные на фоне его щёк, его пальцы на моих бёдрах, и босые ноги, на которые он уселся – всё это словно во сне. Теперь уже меня не держат ноги. Схватив за запястья, я вздёргиваю его вверх и швыряю на кровать, пришпиливая к ней. Его глаза моментально темнеют. Я толкаюсь бёдрами, и мы оба синхронно вскрикиваем. Глубокий жадный поцелуй – новый толчок – наши члены скользят друг подле друга, прижатые к животам, заставляя его выгибаться подо мной, пока его запястья не обмякают в моих руках. Наши пальцы переплетаются, и внезапно всё меняется. В какой-то момент – между вдохом и выдохом – я окончательно теряю контроль, и он тоже – я ощущаю это. Я больше не могу мыслить здраво, вести игру, дразнить; всё, что мне остаётся – это тереться об него, втягивать его дыхание, повторяя его имя. Наши пальцы сплетаются всё сильнее. Я никак не могу насытиться его губами, кожей, волосами, ловя их, словно обезумевший от голода. Все мысли будто поглотило пламя, овладевшее моим естеством. В голове бьётся лишь одно: Джоуи. Джоуи, о господи, Джоуи. И, да, он здесь – извивается подо мной, выстанывая в ухо: – Ох, Никки, ох, чтоб тебя, да… Его тело содрогается, орошая наши тела жидкостью, горячей, будто кровь. Порождаемое ею ощущение скольжения ведёт меня к разрядке вслед за ним – и вот я уже постанываю ему в шею, ощущая солоноватый вкус его пота и затихающее подёргивание мускулов. Пальцы расслабляются, но дыхание всё ещё хриплое. Повернув голову, я чувствую, что прядь волос прилипла к спине. – Боже правый, Никки, – шепчет он. – Угу, – бросаю я в ответ, всё ещё не в силах взглянуть ему в лицо. Это слишком опасно: если я сейчас сделаю это, я могу влюбиться или сбежать, или помереть на месте. Я никогда не чувствовал себя столь уязвимым – будто с меня живьём сняли кожу. Вся моя тщательно выстроенная защита мигом рухнула. Высвободив руку, он проводит подрагивающими пальцами по моим волосам. Подумать только, его рука дрожит. Выходит, не только моя душа полностью обнажена. Все мои инстинкты и годами выработанные привычки велят мне сесть и, нашарив салфетки, отпустить какую-нибудь шутку, чтобы разрядить напряжение. Какую-нибудь безобидную шутку, потому что он мне правда нравится – но на большее я пока не готов. Хотел бы я знать, чувствует ли он то же самое по отношению ко мне. В такие моменты он запросто может проколоть этот пузырь, и, быть может, ничто уже не будет как раньше. Мы будем друзьями, которые трахаются. Которые просто нравятся друг другу. Он будет со мной, но не будет моим. Прекрати вести себя, как цыплячье дерьмо, Никки. Это не может быть больнее, чем схлопотать пулю. Я приподнимаюсь, чтобы взглянуть ему в глаза – и узреть в них изумление и тревогу. Касаюсь его щеки согнутыми пальцами и целую – мягко и неторопливо. Отстраняюсь, чтобы проверить, какой это произвело эффект. В его улыбке столько нежности, что я, не в силах её вынести, прячу лицо в изгибе его шеи, издав смешок чистой радости – и облегчения. Он крепко обнимает меня, и я слышу в его голосе ухмылку: – Мне тут нравится. Думаю, задержусь на какое-то время. Я знаю, что он имеет в виду; и, пусть это пугает меня до чёртиков, это именно то, в чём я так нуждаюсь. – И хорошо, – шепчу я, не удержавшись от того, чтобы расплыться в улыбке. – Оставайся.