Redemption

Feel this on my bone. It’s the taste on your lips. Redemption can’t leave you alone, stain your fingertips. I’m gonna tear you down.

La Mar — Tear You Down

       Выловить Гарри Поттера — задача практически непосильная для всех, даже для его лучших друзей и старых соратников. Почему-то почти сразу же после войны, лишь несколько недель проработав в аврорате, тот решил оставить свой пост и уйти в затворничество.        Конечно же, новость об увольнении встретили бурно, но чем-то из ряда вон не сочли — всё же не так давно затихли сражения, началась мирная жизнь, а Поттер был таким юным и уже таким навоевавшимся. В конце концов, всеобщим героям тоже позволены некоторые прихоти, включая законный отдых.        Но время шло, мирная жизнь уверенно продолжалась далеко не первый месяц, а вот Гарри всё ещё предпочитал играть в отшельника, избегая своих близких, пропав со всех радаров и лишь изредка мелькая старыми фотографиями в журналах да отвечая на письма короткими записками. Гермиона утверждала, что их другу нужно время, хотя Рон, каким бы невнимательным ни был, прекрасно замечал и хмурый взгляд, и обеспокоенную складку меж бровей жены.        Поэтому поручение от Кингсли стало отличным поводом для визита (честно называть это проверкой Рону мешала совесть, что, однако, не могло поколебать его решимости).        Секундная воронка аппарации поглотила его, чтобы выплюнуть в грязном проулке. Совсем уж бесшумно перемещаться Рон еще не умел, но вот без труда удерживать равновесие — вполне. Проверив целостность бумаг, он кивнул сам себе, неловко зажал их подмышкой, как привык носить все министерские отчеты, и направился вдоль по улице, выискивая знакомое место.        Уизли не знал, что конкретно за бумаги передавал для Гарри министр, но документации накопилась целая гора. Просматривать он ее, конечно, не стал, но лишь потому что Гермиона яро настояла на конфиденциальности. Хотя он так и не понял, что было такого в простом удовлетворении любопытства. Это же бумаги! Министерская бюрократия! Что там может быть такого секретного, при том, что не существовало такой вещи, о которой бы Гарри умолчал. По крайней мере, в этом он был искренне уверен и надеялся, что Поттер сам ему все покажет и объяснит.        По дороге до двенадцатого дома Рон рассуждал о том, что Гарри, в общем-то, он сейчас очень понимает. Побег из аврората уж точно. Проработав там некоторое время, он с уверенностью мог утверждать, что работа эта никак не соответствовала ожиданиям. По крайней мере, сражался Уизли чаще всего не с преступниками, а с горами документации и жалкими бюрократами, этой борьбе мешавшими. Быть безымянным канцелярским работником в многочисленных лабиринтах министерства ему не хотелось до зубного скрежета, но именно так можно было описать всю суть его обязанностей.        Вскоре он подошёл к знакомому зазору между домами одиннадцать и тринадцать. Конечно, он не знал, что стало с защитой дома после войны, но надеялся, что ничего кардинально не изменилось и доступ у него все же был.        Надежды его сбылись, и за несколько секунд перед ним с натужным скрежетом, очень уж напоминавшим болезненный вой, выросло здание. Хотел бы Рон сказать «старое, доброе», но даже подумать о таком было выше его сил.        Дом Блэков всегда вселял в него что-то вроде трепетного ужаса. Как бы странно это ни было, но еще ни разу ему не удавалось увидеть усадьбу в свете дня — слёт членов Ордена проходил под покровом ночи, а когда они с Гарри и Гермионой скрывались, то предпочитали следовать примеру старших и днём в окрестностях Гриммо не появляться.        Сейчас же древняя громада предстала перед ним во всем своем мрачном великолепии, если можно так сказать. И хотя снаружи дом не особо отличался изысканностью и индивидуальностью, подражая своим соседям, Рон всё равно видел что-то зловещее в перекошенных подоконниках и зашторенных окнах. Будто что-то шевелилось внутри. Будто сам дом шевелился.        Передернув плечами, Уизли поспешил к массивной двери и постучал по деревянной поверхности кулаком, стараясь не обращать внимания на резные глаза, уставившиеся на него сразу с нескольких сторон. Не дождавшись ответа, Рон снова занёс кулак над дверью, ударил еще несколько раз и для верности, пересиливая жуткое отвращение, подёргал за всевозможные цепочки, замочки, рычажки и остальные выступающие предметы. На самом деле, ему показалось, что одна из ручек была подозрительно похожа на чью-то лапу, но думать об этом он решительно не собирался.        Перед тем как приступить к более решительным наступательным мерам, Рон, не надеясь, в прочем, на успех, толкнул облезлую лакированную поверхность плечом. Заскрипев, она поддалась, медленно отъезжая и пропуская гостя во мрак.        Сглотнув и зажав стопку бумаги покрепче, Уизли достал палочку и шагнул в кромешную тьму. По всем законам жанра, дверь за его спиной взвизгнула, захлопываясь. Доблестный аврор вздрогнул.        — Гарри? Гарри! — Рон с надеждой вслушался в тишину, но быстро поник и зажёг люмос, продвигаясь вдоль узкого коридора. В какой-то степени он был даже рад темноте — по крайней мере, так ему не пришлось разглядывать разного рода темномагическую дрянь, коей наверняка в изобилии были обвешаны стены. Конечно, орденцы пытались навести здесь порядок, но старый домовик уж точно не мог бы позволить им так просто провернуть это, а Гарри вряд ли бы стал серьезно заниматься обустройством этой дыры. Да и само поместье не походило на обыкновенный чердак, где можно спокойно прибрать всё и забыть об этом.        Рон старался идти аккуратно, опасаясь каких-нибудь «подарков» от проживавших здесь поколений Блэков, и искренне недоумевал, почему его друг до сих пор сидит в этом гадюшнике. Конечно, какое-то время здесь жил Сириус, но ведь тот сам выражал к этому месту чистейшую неприязнь.        Выйдя, наконец, в холл, освещённый тусклыми рассеянными лучами пыльных магических люстр, вышедших из моды столетия три назад, Уизли уже был готов к визгливым крикам Вальбурги, имеющей привычку поносить гостей на все лады, поднимая нестерпимый шум. Удивительно, но мысли об этом даже как-то приободрили его. Всё же лучше гнусные ругательства старой ведьмы, чем это затхлое молчание.        Облезлые обои на стенах открывали вид на слои предыдущих и куски старой краски, но всё же большую часть потёртостей закрывали огромные шкафы со скляночками, баночками, книжечками и старым фамильным хрусталем, который, Рон мог бы поклясться, он самолично полчищами сгребал в мешки. Здесь же стоял потухший камин с остатками пыльной золы и сажи. Кованые решетки до ужаса напоминали острые зубы разинутой пасти, и на миг в отсветах зеркал Уизли даже почудились сверкающие глаза.        Впереди же окруженный двумя арочными проходами и выходами к ступеням на удивительно целой стене висел знаменитый портрет Вальбурги Блэк. Позолоченная рама, как и хрусталь, была удивительно чистой и целой, даже ухоженной. В этом определённо чувствовалась рука Кричера.        Но несмотря на все усилия, домовик не был способен спасти сам холст. Многочисленные магические воздействия и попытки снять женщину со стены заставили картину покрыться проплешинами, пятнами и пузыристыми буграми. Раньше от всего этого Вальбургу спасали комплексы чар и заклятий, наложенные предками, но со временем магия ослабла, позволяя, кроме всего прочего, изрядно выцвести краске. Рон даже не сомневался, что сейчас мог бы запросто отодрать старуху от стены.        — Кхм-кхм, — он прокашлялся, чтобы привлечь внимание спящего портрета, удивляясь, что эта скверна не заметила его присутствия. Кашель, казалось, разнесся эхом по холлу, утонув во многочисленных коридорах поместья и даже подняв собою изрядное количество пыли.        Блэк медленно открыла глаза, уставившись на Рона с обыкновенною своею злобой. Уизли выдохнул от облегчения — очень уж мёртвой показалась ему недвижимая Вальбурга.        Казалось бы, портретные люди не могут стареть, но вот глядя на Блэк Рон уже не был в этом так уверен. Возможно, всё дело было в выражении лица и усталости в позе, но вся она была под стать холсту: потрёпанная жизнью и рассыпающаяся на глазах. В конце концов, она ведь и правда умирала. Умирала медленно и мучительно, не имея возможности перебраться на другую раму, наблюдала, как медленно, начиная с краёв, её пристанище будет гнить, разлагаться и обваливаться.        В глаза просилось мутное пятно посреди груди, которое в воображении Рона уже начало темнеть и расходиться во все стороны, покрывая маслянистую краску дюйм за дюймом, словно чумные струпья.        Всё ещё не проронив ни звука, она, словно читая чужие мысли, злобно оскалилась, показывая ряд желтушных кривых зубов. Уизли прошила дрожь: такие выражения отчаянной свирепости бывали у осуждённых на поцелуй преступников. Жалеть её расхотелось.        Не разрывая зрительного контакта и на всякий случай выставив вперёд палочку, Рон медленно отошёл в сторону кухни и задёрнул изъеденную кем-то — он очень не хотел знать, кем — бархатную шторку, висевшую там вместо двери.        Отгородившись от свирепого старушечьего лица, он сразу же почувствовал себя лучше и даже расслабил плечи. В конце концов, чего ему бояться? Он сражался против Сами-Знаете-Кого, а это — дом его лучшего друга, который наверняка где-нибудь здесь и просто не заметил чужого прихода.        Расхрабрившись, Рон даже усмехнулся косенько и повернулся к кухне. Вид заставил его обомлеть.        Практически все горизонтальные поверхности были заставлены грязными чашками, бутылками, разной степени полноты коробками с какими-то хлопьями и ещё подобной дрянью.        Присвистнув, Рон хотел было подойти к одной из таких гор, но под ногами у него что-то тоненько звякнуло, обращая на себя внимание. Приглядевшись, Уизли различил осколки белого фарфора. Возможно, какая-то часть сервиза. Кадык у него нервно дёрнулся.        Пробираясь вперёд между небольшими столиками для готовки и уклоняясь от свисающих с потолка кастрюлек, лопаточек, сковородок и прочей утвари, Рон аккуратно осматривал содержимое застеклённых шкафов и ящиков, подсвечивая их всё тем же люмосом.        Идеально чистые, ровно выставленные кучи фарфорового сервиза смотрелись сюрреалистически жутко среди всего этого бардака; оцарапанное стекло с водянисто-грязными разводами придавало этому ещё больший оттенок кошмара. Он будто бы блуждал в нескончаемом лабиринте сервиза, состоявшем из бесконечных шкафов и фарфора.        Остановившись у одного из них, он пальцем настороженно подцепил резную ручку, стилизованную (кто бы мог подумать!) под змею, скривился и потянул на себя. Хлипкая дверца протяжно скрипнула и, перекосившись, повисла горестно на одной лишь железной петле, поднимая затхлый воздух.        Рон отступил, закашлявшись, и нервно засмеялся:        — Ну, Гарри! Какой же ты неряха! Надо показать это Гермионе — может, перестанет называть меня безалаберным оболтусом, да?        Его беспокойный голос прозвучал удивительно жалко в окружавшей его захламлённой пустоте. Встряхнувшись, он прошёл ещё пару метров, и в вязкой тёмной гуще показалась стена с такими же облезшими обоями, как и всюду. Приглядевшись, в ошмётках тёмно-зелёного Рон опознал непримечательную дверцу вдвое, а то и втрое меньше стандартной.        Он знал, что раньше в таких домах существовали специальные помещения для домовиков. Возможно, эта дверь вела в одно из них. Обрадовавшись перспективе найти старого пройдоху Кричера, Уизли, сгоряча забыв обо всякой осторожности, встал перед дверцей на колени, распахнул её и вгляделся в кромешную тьму миниатюрного коридора.        На лицо повеяло холодным ветром и вонью. Тьма сгустилась. Бледный Рон, опомнившись, направил на проход палочку. Чувствуя, как замирает сердце, он слабо позвал:        — Кричер?        Секунда затишья, а уже в следующую откуда-то из глубины послышался ревущий визг и страшное нечто — казалось, это была сама Бездна — протянуло к аврору Уизли свои леденящие щупальца, практически схватив непомерной пастью.        — Редукто! Редукто! Редукто!!! — все заклинания поглощались, это было чем-то вроде попыток закидать каньон камешками.        Оно разрасталось, оно ревело, заставляя комнату сотрясаться, а фарфор — отбивать дребезжащие ритмы друг о друга. Оно, чем бы это ни было, поглощало. Оно наступало и всё, где это было, погружалось во мрак. В настоящий мрак. Это не была простая тень — казалось, вещи погружаются в пустоту, полное небытие, и комната уходит в никуда.        — Адеско Файер!!!        Неистовая струя едва контролируемого пламени ринулась на пропасть, в одну секунду охватывая её целиком, заставляя вспыхнуть подобно спичке и издать пронзительный, нечеловеческий, но такой человечно-болезненный крик, от которого треснули оплавленные пожаром стёкла. Стекло всё осыпалось с дребезгом, а тьма, сжираемая живым пламенем, металась по стене, по комнате и потолку, чудом не задевая забившегося в угол Рона, зажавшего уши и зажмурившего глаза.        Мрак сжимался, рассеивался тёмными отсветами яростного огня. Стремясь уйти от жалящих языков, чудовище расширялось и меняло форму. И всё же заревев низко и громко, оно стремительно затянулось в своё убежище, протянувшись лентой и забирая с собою Адских гончих, что стали проглядывать очертаниями в пожаре.        И чем дальше оно уходило, тем тише слышался болезненный скулёж. Он отходил всё глубже и глубже, пока не растаял во всё той же вакуумной тиши мёртвого дома. Рон опомнился и, опираясь на дрожащие от пережитого ужаса руки, подполз к дверце, чтобы судорожно её захлопнуть.        Уизли хрипло выдохнул и привалился к чудовищной каморке, чтобы свернуться в клубок, обхватив колени руками и замереть так, чувствуя, как кровь стекает из израненных ушей, и пытаясь расслышать такую желанную тишину сквозь до сих пор пульсирующее в голове эхо самого страшного воя, что ему доводилось слышать.        Рон неконтролируемо дрожал, вновь и вновь думая о пережитых минутах. Его мутило при мысли о том, что прямо сейчас находится у него за спиной. Что это? Куда ведёт этот коридор? Ведёт ли он вообще куда-нибудь?        Благоговейный страх перед домом обратился в панический ужас, подкрепляемый воспоминаниями о собраниях Ордена, ночных посиделках, сборах с друзьями, которые — о Мерлин — проходили здесь. Они тут жили! А сейчас тут живёт—        — Гарри! — этот неосознанный крик вывел Уизли из оцепенения, заставляя вскочить на негнущиеся ноги и заозираться. Всё было как раньше: никаких обуглившихся обоев, никаких разрушенных стен. Единственным, что напоминало о творившимся тут безумии, оставались многочисленные осколки стекла и разбитый вдребезги фарфор.        И тогда он понял, что ничего не в порядке. Что Гарри не в порядке.        И он закричал.        — Гарри! Гарри!!! ГАРРИ!        Он бежал по хрустальному крошеву, и ему чудилось, что стена с каморкой всё ещё за ним, что комната сужается за его спиной, схлопывается в пространственном коллапсе и вот-вот затянет его в небытие — с собой.        И он кричал. Зачем? Спасая или же спасаясь? Он не знал.        Выбежав в холл и задёрнув за спиной жалкую дырявую шторку, он не почувствовал ни грана безопасности, а потому, выловив безумными глазами ближайший шкаф, подбежал к нему и принялся остервенело толкать к арочному проходу, не обращая внимания на отвратительный скрип и падающие с полок предметы.        Закрепив шкаф на месте всеми возможными заклинаниями, он обернулся к злостной Вальбурге, которая, вопреки своему обыкновению, продолжала хранить молчание. И почему он раньше не обратил на это внимания?        Он подошёл к картине, заглядывая в свирепое лицо ведьмы, не страшась более её сумасшедших глаз или чумных пятен гниения на потёртом холсте. Теперь ему нечего было бояться. Потому что самое худшее он уже видел.        — Где он?! Где Гарри? Отвечай!        Она оскалилась, наклонилась ближе, настолько, что Рон мог вообразить её смрадное дыхание на своей щеке, и тихо прошипела срывающимся хриплым голосом:        — Ты его не найдёшь! Ты никогда больше его не найдёшь!        Маниакальное торжество исказило её черты, делая похожей на прежнюю сварливую и крикливую Блэк, но... но только лишь похожей, потому что эта Вальбурга была гораздо безумнее. И в этот раз помешательство было куда сильнее, нежели раньше. В этот раз издаваемые ею визгливые смешки казались не только отвратительными, но и угрожающими.        А в следующую секунду что-то наверху загрохотало, завыло и вновь затихло. Лицо Блэк преобразилось. И он безошибочно узнал в нём страх.        Вся она скукожилась, сжалась и схватила руками подол своего длинного платья, стараясь скрыть колотившую её дрожь. Губы её сначала сжались в полоску, но лишь чтобы через пару секунд вновь открыться и затрястись. Вся она — переполненная отчаянием и сломленная — была напугана до смерти, и это пробирало до костей сильнее любого, даже самого жуткого смеха. Чего могла бояться хозяйка в собственном доме?        Повернувшись к нему, она словно очнулась, вскочила и бросилась на колени, упираясь ладонями в холст и стуча по нему так, будто стремилась разорвать картину изнутри. Она озверела, выпустила своё сумасшествие наружу, заставляя Рона вскрикнуть и отшатнуться от портрета.        — Убей меня! Убей меня-я!!! — она бросалась от одного края картины к другому, старательно шарила с изнаночной стороны, отыскивая несуществующую там раму. Она топала ногами, надрывала связки, которых у неё тоже не существовало, и всё, что можно было услышать — лишь просьба, лишь обречённая просьба о смерти.        — УБЕЙ! Убей меня! Убе-е-ей! Давай же! Убей!!!        Она затихала, лихорадочные метания сходили на нет. И это было ужасное в своей гротескности зрелище. Ни один волосок не выпал из её причёски, платье не помялось, а на глазах не навернулось ни единой слезинки. Она лишь продолжала сидеть на несуществующем полу, продолжала быть картинно идеальной и при этом бесконечно шептать судорожные мольбы о смерти.        Рон Уизли побежал к лестнице, стараясь топать как можно громче, чтобы заглушить этот зловещий шёпот.        — Гарри! Гарри, дружище!        Рон с палочкой наперевес шёл по тёмному коридору и методично открывал все двери, которые не так давно ещё служили спальнями ему, его друзьям и его семье. Но он старался не думать об этом, не вспоминать силуэты, что мерещились тогда в темноте, не думать о шуршании и чавканье под кроватью и в шкафах. Забыть о тихих ночных шагах за дверью.        И всё же поиски были тщетны, все эти комнаты были пусты.        Коридор был удивительно длинным, дверей было ужасное множество, и он наконец-то понял, почему все боялись открывать их, почему все избегали одиночества и почему сам Сириус ненавидел этот дом.        — Я... Мне нужно... Ещё...        Уизли застыл, прислушиваясь к невнятным звукам. Он медленно подходил к приоткрытой двери, которой, он мог поклясться, ещё минуту назад здесь не было.        Гаррин голос был хриплым, дрожащим и очень-очень слабым, но всё же отлично узнаваемым. Из приоткрытой щели в коридор проникала тусклая полоса холодного света, которая с каждым шагом Рона становилась всё длиннее. Полоса гипнотизировала своим грязным свечением, и Уизли повиновался ей, подходил медленно, заворожённый этой обманчиво хрупкой коброй.        Подойдя вплотную к щели, Рон застыл и словно в тумане вгляделся в открывшуюся ему картину.        Это была плохо освещённая комната, скорее всего бывшая ванная, но была она настолько сильно разгромлена и захламлена, что догадаться об этом можно было далеко не сразу. Единственной целой вещью, находившейся в поле зрения Рона, было ржавое зеркало, оцарапанное по краям и покрытое мутными разводами. В зеркале отражались два практически неотличимых друг от друга силуэта, в одном из которых Уизли узнал своего лучшего друга.        Он не мог разглядеть всё в подробностях, но того, что он видел, было достаточно. Гарри стоял, упираясь копчиком в остатки желтоватой раковины, запрокинув голову и обняв себя руками, с силой проводя ими по коже и оставляя красные полосы, различимые даже через грязную поверхность зеркала.        — Я... Я не могу... — руки его переместились на грудь, неистово царапая её, раздирая. Из горла Гарри вырвался протяжный хриплый скулёж, а лицо исказилось в мучительной гримасе.        Вторая фигура подошла ближе, наклонилась и зашипела, разнося слова по всему этажу:        — Тебе нужно это, Гарри Поттер? — фигура наклонилась ещё ниже, и Рон увидел, как белые зубы с силой сомкнулись на чужом горле, вырывая сдерживаемый стон, выходящий из горла вместе с каплями крови. — Или ты этого хочешь?        — Мне... —взгляд Гарри блуждал, но руки вцепились в плечи незнакомца, казалось, стальной хваткой, — мне нужно...        Шипящий смех пронёсся по комнате, заставив кожу Рона покрыться мурашками.        Силуэт наклонился и стремительно подхватил тощего Поттера, оборачивая собой и своей жутковатой тьмой, которая клубилась в углах. Стало холодно.        Творилось безумие, чистое, неподдельное безумие. Фигуры сливались друг с другом, они царапались, кусались, буквально терзали плоть, вырывая шипящие стоны и громкие крики. Кажется, Гарри плакал, а второй силуэт слизывал слёзы, разрывая на себе одежду, погружая во мрак и мороз, посылая эманации страха, желания и отчаяния.        — Я знаю, ты хочеш-шь, — он шипел, а Рону казалось, что всё это неправильно, что надо было отвернуться, почему-то так хотелось отвернуться.        Отвернуться не получалось.        И почему это так нужно? Почему он должен отвернуться?        Он уже не помнил.        — Ты жаждешь боли, да, Гарр-ри? — он повторял это снова и снова, ставя всё новые синяки, всё более глубокие отметины. — Ты ведь наслаждаешься ею, она приносит тебе облегчение, не так ли? Я приношу тебе облегчение.        — Нужно, мне просто нужно, — он был словно в бреду, метался в горячке и принимал каждую рану, каждый укус и отдавал свою кровь, позволял ей стекать между ними.        — Всё, что тебе нужно — это лишь выпустить меня, Гарри. Выпусти меня, Гарри, выпус-с-сти, — тёмные волосы высокой фигуры были прорезаны пальцами вцепившегося в них Поттера, — и я помогу тебе, помогу нам обоим.        Гарри же лишь мотал головой, мотал своей лохматой головой и прижимался к этому человеку всё ближе, цеплялся сильнее и всхлипывал, принимая его гневный напор. А потом раздавались крики, отражаясь от стен и облетая весь дом, возвращались со всех сторон. И казалось, что кричит всё поместье.        — Выпусти! ВЫПУСТИ МЕНЯ!        Рон задохнулся и почти без сил привалился к двери, когда фигура обернулась и через зеркало взглянула прямо на него. Своими красными, кровавыми глазами. Скалясь хищно и яростно, прижимая палец к окровавленным губам. Стекло треснуло.        Уизли смотрел на этого человека — а человека ли? — до тех пор, пока не решился толкнуть двери и повернуть голову. Напротив стоял один лишь Гарри, бледный, взъерошенный и совершенно больной. Он смотрел непонимающе и очень страшно, сверкая тусклыми глазами, не скрывая своего шального безумия. Весь он был тонким, как жердь, измученным и израненным.        Клубившаяся тьма словно втянулась в стены и потолок, оставляя чистый и неестественно яркий холодный свет, который до этого прикрывала завеса из мрака. Обернувшись на зеркало, Рон не увидел ничего кроме их с Гарри отражений, разделённых огромной трещиной. Ноги всё-таки подкосились.        — Г-Гарри? — голос дрогнул. — Э-это? Это о-он? К-как? Где он?        Поттер подлетел к нему как ошпаренный и попытался схватить за руки, но Рон отскочил от друга, вываливаясь в коридор и больно ударяясь спиной о стену. Краем глаза он заметил, что коридор вернулся к обычным своим размерам, растеряв не меньше половины дверей.        — Рон, он мёртв, он мёртв! Это всё не то, что ты подумал, ты не понимаешь, послушай! — Гарри наклонился почти к самому его лицу, и Рон мог отчётливо разглядеть его воспалённые запавшие глаза, натянутую на череп белую кожу и бескровные губы, блестящие от слюны и недавних слёз.        — Он мёртв, Рон, — Гарри настойчиво продолжал подходить, и Уизли было стыдно за то, что он не мог заставить себя сидеть на месте и отползал от друга всё дальше, — мёртв.        Уизли яростно мотал головой и озирался, до боли сжимая свою палочку, стискивая древко до хруста, и спрашивал:        — Где он? Он здесь, да?        Рон поднялся на ноги, практически готовый убегать, когда Гарри молитвенно сложил руки:        — Вы в безопасности! Все в безопасности! Он не выйдет отсюда, потому что он здесь, — Поттер медленно поднял руку и указал на свой лоб, утыкаясь в него дрожащим пальцем, — он в моей голове. Он только тут и нигде больше, я позволяю ему это, потому что так нужно!        А в глазах его помертвелых плескалась искренность, как ещё плещется слабый ручей в устье почти пересохшей реки. У Рона наворачивались слёзы паники, тревоги и боли.        — Тебе нужна помощь, Гарри! Давай уйдём отсюда, пожалуйста, давай уйдём! Я помогу тебе, я пришёл за тобой!        Но тот лишь качал головой, смотрел грустно и обречённо, как смотрят тяжело больные люди, когда шансов на спасение нет. Он всё смотрел и повторял одними губами:        — Не могу, не могу, Рон, не могу. Я должен, это моя ноша, Рон. Всегда была моей, — и смотрел. Так искренне и больно смотрел, будто надеясь, что его вот-вот поймут, будто только на это и смел надеяться, потому что остальное отнимала болезнь.        Смотрел, словно желая отдать ему всю воду из текущего в его глазах ручья. Стараясь победить болезнь хоть так, потратив всё своё небезразличие на кого-то иного, на что-то иное. Лишь бы не досталось болезни. Хотя бы оно не досталось.        Они спускались медленно, и Рон всё думал, что ему сделать. Гарри был болен, он был очень болен, а в этом доме творилась чертовщина. Он не знал, что видел, не знал, что делать. Всё было туманно, как же туманно.        В холле он огляделся, заметил спящую Вальбургу, и только потом — отражавшиеся в натёртой до блеска раме красные глаза. Он вздрогнул, посерел мигом и старался не смотреть на великолепный в своей прозрачности хрусталь, потому что знал теперь, что оттуда на него тоже будут смотреть.        — Гарри, — Рон говорил еле слышным шёпотом, уже не чувствуя защищённости, что приносила ему палочка в руке, пытаясь отвлечься от страха невинным вопросом, — почему какие-то вещи блестят от чистоты, а другие — нет?        Поттер остановился и удивлённо взглянул на него, напоминая тень себя прежнего, как это же делала Вальбурга меньше часа назад. Улыбнувшись слабо, Гарри провёл рукой по раме:        — Зачем чистить не отражающие поверхности? В них ничего не увидишь, как бы старательно не тёр.        — Разве Кричеру не всё равно, что чистить?        Гарри нахмурился, словно вспоминая что-то:        — Кричер? — но тут взгляд его прояснился. — Ах, Кричер! Да-да.        Больше он не сказал ничего, только замер посреди холла, такой же хрупкий и изломанный, как и большинство вещей в этом доме. Такой же, как и сам дом.        Рон неуверенно обернулся:        — Гарри?        — Я-я не пойду, я не могу, Рон, — он отошёл ближе к Вальбурге и снова посмотрел на него больными глазами. — Просто уходи, ладно? Просто уходи, мне это нужно.        Уизли стоял и слушал, потому что не мог не слушать. Он слушал о том, что Волдеморт — Том — нужен Гарри, что он ему помогает, что это сможет искупить его вину, что того не уничтожить так просто, что тот слишком сильно врос в Гарри, что он чувствует пустоту в сердце и когда-нибудь он научится с ней жить.        Гарри смотрел так, будто Рон в силах понять, будто тот правда мог бы понять эти запутанные паутины искупления, понять его, Гарри, вину, его потребность в наказаниях, тяжких ношах и увечьях. Но Рон не понимал. Не мог.        — Я вернусь, — он стоял и с тревогой смотрел на друга, — я вернусь, просто дождись меня, просто будь здесь, хорошо? Я помогу тебе, ладно?        Поттер, казалось, поник, но покорно кивнул и поторопил Рона. Тот уходил медленно, видел, как нарастает тревога и страшная безысходность в чужих глазах. А ещё слышал всё нарастающий шёпот, складывавшийся в слова.        Выпусти меня!        Он развернулся и поспешил к двери, слыша всё нарастающий шум, всё нарастающие крики, бьющие в спину и затылок, подгоняющие к выходу.        Дверь распахнулась, осветив коридор и явив взору Уизли полки с засушенными по обычаю Блэков головами домовиков. Среди них был и Кричер.        А в следующую секунду он уже судорожно вдыхал свежий воздух и прислонялся спиной к чудовищной двери.        С каждым вдохом голова очищалась и с Рона спадали морок и оцепенение. Придя в себя, он застыл в ужасе и обернулся к двери, колотя по ней кулаками, ногами и всем телом наваливаясь на крепкое дерево. Как он мог оставить его? Как он мог оставить его там?!        Не теряя времени, Уизли аппарировал прямиком в аврорат, где впал в истерику и поднял на уши весь отдел. Лучшие из лучших в считанные минуты отправились на место происшествия, перешёптываясь и переглядываясь.        Но дома к тому времени уже не было — лишь непрерывная кирпичная кладка между домами одиннадцать и тринадцать.        Словно парализованный, Рон Уизли наблюдал за безуспешной работой штатных разрушителей проклятий и медленно думал об обречённости в глазах друга и об обещании того не уходить. Он думал о Волдеморте и запуганной до смерти Вальбурге, о мёртвом Кричере и о министерских бумагах, затерявшихся где-то в недрах этого ужасного дома.        Затерявшихся в нём, как уже затерялись его обитатели.        Как затерялся теперь и сам дом.