27 июня 2019 г., 12:00
— Фуфелшмерц что-то задумал!
Незаметно закатив глаза, Перри с лёгким кивком поднялся с места и поправил галстук. Майор Монограмм ещё что-то говорил, но Утконос был не в настроении снова слушать из раза в раз повторяющиеся слова и молча прошёл к лифту, привычно отдав честь лишь тогда, когда двери начали закрываться. Ну серьёзно, что нового ему могли сказать? Вместо извечного «Остановите его!» — «Забудьте об этом и нормально отдохните впервые за несколько лет вашей службы!»? Уголок губ Перри слегка дёрнулся, чуть не растянувшись в кривую усмешку. Ладно, конечно, он не жаловался на свою работу и даже любил её, но… практически ежедневные сражения со «злым гением» (с очень (очень) редкими перерывами) имеют свойство утомлять.
Утконос тяжело вздохнул и неспеша стянул с головы шляпу. Уже даже простые мысли об отсутствии выходных начинали слегка выматывать. А Фуфелшмерц, видимо, уставать не собирался ещё… ещё чёрт знает сколько. Перри нерадостно хмыкнул и свободной рукой потянулся к волосам, пропуская бирюзовые пряди сквозь пальцы, а затем сжимая их до лёгкой боли.
На самом деле, он никогда не использовал в одном предложении «Фуфелшмерц», «злой» и «гений». И причина заключалась не только в том, что у него не было собеседника для подобных разговоров.
Перри понимал, что Хайнц уж очень хотел быть злым. Точнее, не просто хотел, а считал себя самым настоящим злодеем. И Перри понимал, что тот действительно умён — глупец не смог бы даже просто прочитать все эти чертежи, когда Фуфел, например, спокойно создал целый ускоритель времени ради обыкновенного сыра. Вот только по-настоящему злого в нём было столько же, сколько в Перри было от утконоса — лишь слово. А гением его не назвать как минимум потому, что если бы Фуфелшмерц просто решил написать это слово, то заодно бы ещё и установил на тонких чернильных буквах очередную кнопку самоуничтожения.
Итак, если бы кто-то попросил Перри описать Хайнца, то вместо «злого» он бы скорее сказал: «Большой ребёнок с печальной историей», а вместо «гения» — «Толковый, но идиот, не умеющий учиться на своих ошибках». Последнее, кстати, Утконос был готов повторять после каждой успешно вскрытой или обезвреженной бесполезной ловушки в неизменно среднечеловеческий рост и после каждого устройства, уничтоженного не благодаря его навыкам спецагента, а благодаря, например, удачному движению самого Фуфела, попавшего прямо по нужной кнопке. По кнопке, мать её, самоуничтожения.
За этими размышлениями Перри добрался до открытого окна уже почти родной башни и осторожно спрыгнул в лабораторию.
— Ты можешь потише шуметь, Перри Утконос? — повернувшись к агенту, уныло попросил Фуфелшмерц с привычным немецким акцентом. — У меня голова раскалываеться.
Утконос только удивлённо и слегка озадаченно приподнял бровь. Во-первых, куда тише-то? И, во-вторых, чёрт, Хайнц выглядел таким уставшим и болезненным, будто не он несколько дней назад так по-хорошему яростно отбивался от атак Перри и даже мило танцевал, объясняя очередной план. Будто его место занял какой-то неисправимый пьяница с синдромом перманентной усталости и бонусом в виде вечного похмелья (или, конкретнее, вечной мигрени). К счастью, без нередкого в таких случаях подобающего тошнотворного аромата.
Хотя, ладно, успокаивает то, что он ещё способен на создание очередного «-инатора» и подготовку примитивной ловушки. А, кстати о ней, — клетка с довольно громким звоном упала на агента, заставив Хайнца страдальчески вздохнуть. Утконос последовал его примеру, вздохнув, пускай, не страдальчески, но тяжело. И не от боли, конечно, но от просыпающегося в глубине души негодования.
А дальше, как по неизменной схеме, Фуфелшмерц начал рассказывать свой план, частично заглушаемый скрежетом клетки об пол и глухими шагами агента вслед за ней. И пока доктор что-то говорил про бороды и статую Ратерфорда, Перри неосознанно пялился на постоянно кривящееся от боли лицо.
Раздражение волнами накатывало на Утконоса, и он со жгучим нетерпением ждал конца речи учёного, вообще не понимая, как можно так относиться к собственному здоровью. Ладно, сам Перри — спецагент, вынужденный по каждому вызову из О.Б.К.А. покидать бытовую рутину и, нацепив любимую фетровую шляпу, бежать сломя ноги в штаб. В противном случае, в конце концов, можно подорвать свой авторитет и испортить репутацию или, более маловероятно, пропустить по-настоящему страшный проект «заклятого врага», оставив Триштатье практически беззащитным. Но в чём проблема самого Фуфелшмерца? У него нет ни единой веской причины отправлять необходимый отдых на второй (или может даже одиннадцатый) план. Так почему?!
— Ох, Перри Утконос, мне так тяжело. Ты не мог бы выйти на минутка?
Конечно, он мог. Это же и сделал, решительно не собираясь дальше слушать этот болезненный и почти унылый голос.
— А? Что ты делать, Перри Утконос? — удивился Фуфелшмерц, почувствовав крепкую хватку на своём запястье.
Как обычно молча, Перри потянул Хайнца прочь от Хлебинатора. Слегка нахмурился, краем глаза заметив резкий контраст между своей чёрной перчаткой и чужой бледной кожей с едва отличающимся от неё белым халатом.
— Эй, я ведь ещё не закончить! — громко возмутился Хайнц, но быстро затих, поморщившись от головной боли. Желая закрепить результат, Перри шикнул, поднеся палец к губам.
Прозрачный намёк был понят, что позволило Утконосу спокойно дотащить слабосопротивляющегося доктора до нужной двери. Впервые Перри был рад тому, что его чуть ли не под угрозой увольнения (пускай, на самом деле, это и был очевидный блеф со стороны начальства) заставили выучить планировку башни Фуфелшмерца. Иначе бы так и ходили в поисках спальни, нудно проверяя каждую комнату.
— Ты привести меня в моя спальня? Зачем? — недоумевал Хайнц, пока его не толкнули в постель, заставляя зажмуриться и с коротким «Ай!» умолкнуть от, вероятно, накатившей острой боли. Это позволило Перри скользнуть взглядом по комнате и, заметив бутылку с минералкой на прикроватной тумбочке, довольно кивнуть своим мыслям, а затем незаметно выскользнуть из комнаты и, пока доктор приходил в себя, так же незаметно вернуться.
Когда Фуфелшмерц сел и уже собирался начать возмущаться, Перри сунул ему под нос стакан чуть белой воды с маленькими пузырьками на стенках. Опережая любые вопросы, он снова шикнул и поставил на тумбочку непрозрачную миску с водой, в которую положил маленькое белое полотенце, до этого лежавшее на его плече.
К счастью, Хайнц не стал спорить или заводить длинные недовольные речи и с опаской принял стакан. Исподлобья он посмотрел на Утконоса и заметно вздрогнул, встретившись взглядом со строгими карими глазами. После этого доктор выпил всё до последней капли без лишних промедлений.
Тихо выдохнув, Перри подхватил стакан и с намеренно громким глухим стуком поставил его на край тумбы рядом с бутылкой, когда заметил, что Хайнц приоткрыл рот, намереваясь что-то сказать. Снова палец к губам, — и доктор недовольно фыркнул, нахмурившись, но не сказал ни слова. Тогда Утконос поспешил уложить Фуфела, мигом распахнувшего глаза в искреннем удивлении.
Следующим шагом в неформальном списке доброты стало влажное холодное полотенце, отправившееся на лоб «больного». Во время этого действия Перри заметил приподнятую бровь и неприкрытое детское любопытство во взгляде Фуфелшмерца, теперь уж точно не собиравшегося сопротивляться и даже просто как-либо двигаться. В ответ на это в груди агента что-то обжигающе вспыхнуло, но он, старательно игнорируя раздражающее чувство, уверенно укрыл врага одеялом. Даже не посмотрев после этого в лицо Фуфела, он взял миску и направился к выходу. Но перед самой дверью остановился и, неосознанно опустив взгляд, проронил:
— Отдыхай, Хайнц.
Через секунду он уже вышел и, зажмурившись, позволил себе слабость прижаться спиной к закрытой двери. Утконос надеялся, что несдержанный судорожный вздох остался сейчас не услышан. И ещё сильнее, со всей оставшейся за годы службы каплей безнадёжной наивности, — что его горящие щёки остались незамечены.
