Звёздная пыль

-1-

О том, что визиты неплохо бы согласовывать с тем, к кому направляешься в гости, Джулиан думает с опозданием, стоя непосредственно у двери. Рука замирает в воздухе. Решимость, буквально пару минут назад через край хлеставшая, стремительно исчезает. Её место занимают сомнения. Джулиан отмахивается от мрачных мыслей и нажимает на кнопку звонка, до последнего не зная, как себя вести, и какую из дежурных улыбок выбрать. То ли из серии «Я случайно проходил мимо, решил заглянуть по старой дружбе». Ты ведь не захлопнешь дверь у меня перед носом? То ли — «Я твой приз, выигранный в лотерею». Чёртов джек-пот, от которого по многим причинам невозможно отказаться. То ли смущённо-растерянную, которая гласит: «В душе не ебу, с какой целью околачиваюсь у тебя под дверью». Мы всё равно никогда не умели разговаривать по душам. Каждая новая попытка доказывала бесконечную правдивость данного утверждения. Не факт, что научились теперь. Возможности попрактиковаться не было. Всё плохо, Джулиан. Всё очень-очень плохо. Потерявшись в пространных размышлениях, он сильно зажимает звонок. Так, что звук разносится по всей квартире нон-стопом. И понимает, что выглядит в чужих глазах форменным дебилом, когда дверь распахивается настежь, и его руку деликатно отстраняют от звонка. Прихватывают самый кончик рукава, тянут за него, а затем разжимают пальцы и складывают руки на груди. После семилетнего перерыва, что уже имел место в их истории, перерыв в полгода кажется незначительным и малозаметным. Как если бы они встречались буквально вчера, а теперь столкнулись вновь. Единственное отягчающее обстоятельство — тринадцать записанных в формате — mp3 посланий, что до сих пор хранятся в плеере, но никогда не прослушиваются повторно, но ежедневно гипнотизируются взглядом. Это что-то вроде ритуала, от которого хочется отказаться, но не получается. Про них нельзя сказать, что подобное нужно слушать под настроение, потому что настолько дерьмового настроения не бывает даже у Джулиана, считающего себя живым воплощением душевного раздрая и тленности. То, что впервые он нажимает на «play», будучи неподготовленным к признаниям второй стороны, делает своё дело. Джулиан слушает. С позднего вечера и до самого утра. Встречает с голосом в наушниках рассвет. Постоянно порывается поставить на паузу, а то и вовсе выключить, но заставляет себя дослушать до конца. Через «не могу». В процессе знакомства с чужой историей, рассказанной от первого лица, едва ли где-то приукрашенной и напичканной преувеличениями, ему кажется, что кто-то молниеносным жестом сбивает его с ног. И начинает методично избивать, раз за разом нанося точные удары. Ему разбивают лицо. Ему ломают рёбра. Ему ломают вообще всё и отбивают к херам внутренние органы. Он давится кровью. Своей и чужой. Безуспешно пытается вырваться из кровавого моря, в которое его окунают. Но стоит слегка подняться на поверхность, как ладонь снова давит, погружая обратно, вкус на языке обновляется, проникает в лёгкие. Забивает рот, нос, уши. К концу потока признаний он ею всё-таки захлёбывается и умирает. А ещё... Совершенно не знает, что сделать или сказать. Какой ответный шаг предпринять. Крепко сжимает в ладони телефон, порываясь несколько раз позвонить или хотя бы сообщение набрать, но в итоге отказывается и от первой, и от второй идеи. Все слова кажутся ему нелепыми. И слова, и действия, и семь лет молчания, за время которых каждый из них превратил локальную драму в катастрофу огромного масштаба. В дальнейшем — усугубил. И уничтожил всё до основания. Мо-ло-дец. За пролетевшие, словно миг, полгода Эдриан практически не меняется. Разве что волосы отпускает сильнее прежнего. Это заметно по одной выбившейся из причёски прядке. Остальные собраны в хвост. Может быть, слегка теряет в весе. Но он никогда не отличался атлетическим телосложением. Это может быть обман зрения. Футболка — старая, заношенная, достойная стоять в одном ряду с семью серыми футболками Цукерберга, — слегка сползает с плеча. Там, под этим рукавом, шрам, оставленный ножом не совсем адекватного поклонника. Джулиан помнит финальный концерт североамериканского тура, переполох, безумие и кровь на лезвии. Всё это тоже, как будто вчера происходило. На щеке — яркое пятно. Жёлтая акварель. Джулиан не знает, что именно кажется ему таким странным, но словно загипнотизированный, смотрит на это пятно. Позднее до него доходит. Жёлтый. В любое другое время Эдриан использовал в своих картинах исключительно чёрный цвет, пренебрегая остальными. Джулиан вновь вспоминает момент признания. Записи, идущие одна за другой. Он осознаёт, что нужно что-то сказать о них, чтобы не выглядеть идиотом, но главная причина молчания в том, что именно идиотом он себя и ощущает, когда придумывает возможные варианты заявлений. Одни пафосные, другие нелепые. Смех и слёзы, театр одного актёра какой-то. Цирк, если представить, что вот сейчас он встанет перед Эдрианом на колени, обхватит его за ноги, не позволяя сдвинуться с места, и начнёт кричать, что был неправ, что недостоин прощения, что обязательно исправится в дальнейшем и никогда больше ничего такого в их истории не повторится. Это глупо. Это фальшиво. Это слишком постановочно и по-голливудски. Джулиан ненавидит голливудские фильмы. И искренне считает, что сценаристы, переписавшие «3000» в «Красотку» совершили роковую ошибку, превратив что-то очень близкое к реальности в сказку, от которой слипается всё. — Не отвлекаю? — спрашивает он. Эдриан приподнимает угол рта в подобии ироничной ухмылки. С давних пор знакомым, немного нервным жестом убирает от лица волосы. Они снова падают на лицо, он хмыкает. — Уже отвлёк. Какая теперь разница? — Можно войти? Эдриан дёргает плечом. — Проходи. Чай, кофе? Себя уже не предлагает. Но вообще-то, говоря совсем-совсем откровенно, Джулиан этого предложения и не ждёт. Оно для них обоих прозвучало бы унизительно. Да и пришёл он не за этим. — Чай, — отвечает решительно, проходя в квартиру и осматриваясь по сторонам. Здесь тоже мало что изменилось. Разве что испорченная им афиша, некогда висевшая на стене, исчезла в неизвестном направлении. Джулиан подозревает, что не только она. Вместе с нею отправились на помойку диски с их песнями, а в плеере Эдриана стало на одну группу меньше. Возможно, за это время он окончательно пресытился обличающими текстами, его от них стошнило, и он от них избавился. Эдриан оставляет кисть в студии, стирает влажной салфеткой акварель со щеки, жестом приглашает в гостиную, а сам отправляется готовить чай. Джулиан в порыве человеколюбия предлагает помощь, но Эдриан отказывается. Нет, нет, не стоит. Своими силами прекрасно справится. Джулиан закатывает рукава лонгслива с логотипом «Металлики», переплетает пальцы, сжимает до боли и едва удерживается от того, чтобы не начать биться затылком о спинку дивана. Слышит, как Эдриан занимается приготовлением напитка. Мог бы ограничиться минимумом действий. Швырнуть в чашку пакетик, залить кипятком и подать незваному гостю, а он превращает всё в целый ритуал. Появляется в дверях с подносом в руках, сервирует по всем правилам. Джулиан вспоминает разговор в доме Бенджамина. Тот чай, разбитую кружку, порезанные и прижжённые сигаретами пальцы. Эдриан разливает чай по чашкам, при этом держится не хуже особы королевской крови, давшей добро на аудиенцию. Джулиан смотрит на его руки, не сводя глаз. Кажется, ещё немного, и рука дрогнет, и чай польётся мимо. Но ничего такого не происходит. Эдриан забирает свою чашку, высыпает в неё сахар из длинного одноразового пакетика. — А ты скоростной, Синклер. Полгода понадобилось, чтобы решился хоть как-то о себе напомнить. Я, было, подумал, что тебя чувством вины раздавило, но потом сам над этими мыслями посмеялся. Это же ты. Самая токсичная личность из всех ныне живущих, с которыми я лично знаком. Какое ещё чувство вины, — выдаёт чуть насмешливо. Метит в самый центр болевой точки. Или не метит, а просто говорит то, что думает. Потому что... Что ему, собственно, ещё сказать? Он говорит в представленных на суд слушателя записях о своей любви, даёт признательные показания, сливает информацию о своём преступлении человеку, который прежде лишь догадывался, но не знал наверняка. Выдаёт полный карт-бланш в действиях. Знает, что Джулиан может пойти с этими признаниями в полицию и порадовать её сотрудников. Срок давности не вышел, дело могут вернуть на дорасследование, убийца может оказаться за решёткой. Но правда в том, что легче от этого никому из них не станет. Джулиан не придумывает ничего лучше, чем провести в эмоциональном напряжении рождественские праздники, а потом, будучи переполняемым самыми разнообразными переживаниями, собрать шмотки и отправиться в европейский тур. Выходить на сцену, находясь за сотни миль от дома, с которым его разделяет океан и несколько часов утомительных перелётов. Представлять слушателям альбом, который считал верхом своей сонграйтерской деятельности, манифестом и обличением, направленным на унижение и обвинение человека, чья история лежит в основе каждого трека. Теперь эти песни превращаются в пыль, он сам в них не верит, когда исполняет, хотя продолжает играть их на высоком уровне. Слушатели массово отмечают, что в сравнении с американским туром злости в треках стало много меньше. Зато между строк явно прочитываются сомнения. Крысиное королевство всё ещё рушится, белые бабочки продолжают умирать, вальсируя, королева драмы и любительница дешёвых спецэффектов всё ещё получает словесные пощёчины. Но за каждым исполнением слышится нечто иное. Как будто Джулиан бросает ей всё это в лицо, а потом осознаёт, что был слишком резким в своих суждениях и шепчет «Прости». Шепчет, понимая, что последний поезд ушёл и скрылся в тоннеле. Прости. То, что он не способен сказать в реальности, стоя напротив и глядя глаза в глаза. — Мой психотерапевт говорит... — Ты записался к психотерапевту? — удивляется Джулиан. — Ну, да. Через пару дней после того, как ты, по моей просьбе, свалил отсюда, — признаётся Эдриан. — Подумал: хватит самостоятельно во всём этом копаться. Я пытался, у меня не получилось. Настало время довериться профессионалам. Нелепая растянутая футболка и хипстерские очки на нём смотрятся немного... Не сказать, что нелепо, но — однозначно — непривычно. Джулиан привык видеть этого человека в куда более элегантной одежде. В этих прилизанных, приглаженных, вычурных костюмчиках, от которых его местами подташнивает, потому что слишком напоказ. Или в не менее вычурных рубашках с жабо от «Гуччи» или любого другого гуру моды, который создаёт какое-то дерьмо, а затем активно толкает его за огромные деньги. Вот такие футболки — это не про Эдриана. Как будто бы. Сейчас Джулиан уверен, что очень даже не про него. В них он не выглядит той самой куколкой без сердца, которая стоит на витрине за стеклом, вся из себя лаковая, глянцевая и оторванная от реальности. В нём гораздо больше человеческого, чем обычно. Как будто он постепенно избавляется от чудовищной толщины льда, в котором прожил несколько лет подряд, которым старательно отгораживался от остального мира. — Вот как? — Ага. Знаешь, он оказался на удивление отличным специалистом. Понял, сколько дерьма накопилось в моей голове и начал помогать его разгребать. Некоторые его методы мне не нравятся, но это уже незначительные мелочи в сравнении с остальными результатами. Я, например, не принимаю таблетки, которые он мне прописал. Просто не хочу, и всё тут. Из принципа. У них список побочных эффектов больше, чем у той штуки, которой тараканов травят. — И чем тогда тебя так зацепил этот чудо-доктор? — спрашивает Джулиан, отставляя чашку на край. — Он говорит немало умных, хоть и очевидных фактов. — Например? — Например, что мы оба виноваты в том, что всё сложилось именно так, а не иначе. — Шли его нахер, а? — Не буду. Наоборот начну советовать его всем знакомым, нуждающимся в услугах психотерапевта. Во многом он прав. Косяки были с обеих сторон. Я всё это время предпочитал обвинять исключительно тебя. Ты наверняка то же самое проворачивал со мной. Нормально решать проблемы мы не научились. И разговаривать, подозреваю, тоже. Когда находимся тет-а-тет. С другими людьми ведь никаких проблем, верно? — Идея с записью принадлежала ему? — И да, и нет. — Как это? — Он сказал, что если я не способен рассказать нечто важное, глядя в глаза определённому человеку, мне стоит отыскать другой способ. Тот, при котором нам не придётся пересекаться лично. Даже не столь важна реакция на признание. Главное, что я сам заново переживу это всё, проговорю и выплесну из себя. Мне его предложение показалось довольно смешным, а потом я попробовал, и оно действительно сработало. Я столько раз делал остановки, искал нужные слова, чтобы передать свои ощущения максимально точно, и это всё меня покидало, отпуская. Медленно-медленно, но отпуская. И это главное. Мне даже твой дядюшка-гондон в эти полгода почти не снится. А это, я считаю, огромный прогресс. — Стоит расценивать эти слова, как сообщение о том, что ответной реакции ты не ждал? Впервые за вечер Эдриан улыбается, не ограничиваясь полумерами. — Я не первый год тебя знаю, Синклер. Может, для тебя это новость, но я довольно наблюдателен, потому отлично понимал: обрывать телефон, пытаясь дозвониться до меня сразу после того, как закончится запись, ты не станешь. Да и зачем? Ты мог не слушать то, что я тебе предложил. Я мог вообще солгать, придумав истории об игрушках, прибитых к полу, собаках и денежных вихрях, падающих сверху на аукционный лот. — Но не солгал, — резюмирует Джулиан, замирая в ожидании ответной реплики. У него минимум сомнений. Если Эдриан лгал, то он не просто хороший или отличный актёр. Он актёр по-настоящему фантастический. Однако есть немало причин — верить всему сказанному. Сомнения Нилана — ещё один повод крепко задуматься, убрать пелену и посмотреть правде в глаза. Джулиан забывает, как дышать, и снова делает глоток воздуха только тогда, когда видит, как Эдриан разводит руками, и слышит короткое: — Увы. Между ними повисает неловкая, продолжительная пауза. Эдриан пьёт свой чай, смотрит куда-то за Джулиана, не бросается обвинениями, не пытается провоцировать и разводить на эмоции, не устраивает театральное представление с заламыванием рук и заявлениями о том, что этот визит оскорбляет его чувство прекрасного. Он ведёт себя, как радушный, хоть и во многом сдержанный хозяин. Воспитанный по всем правилам. Не указывает на дверь, но и восторга особого не проявляет. Хотя... С чего бы проявлять? Ему не привыкать к чаепитиям в компании знаменитостей. У него половина жизни состоит из таких встреч. Для кого-то он сам — та ещё величина, до которой расти и расти, тянуться и тянуться. Модный художник, который спалил все свои картины дотла, а теперь взялся за работу с новыми силами. Судя по выбранной цветовой гамме, создаёт нечто отличное от того, что привыкли созерцать поклонники его таланта. Кто-то в итоге посчитает, что он утратил свой гений, кто-то, что поднялся на новую ступень. — Увы, — эхом повторяет Джулиан. Действительно, увы. Некоторых людей лучше не встречать никогда, либо бежать от них поскорее, вычеркнув из своей жизни. Он для Эдриана именно такой человек. Быть может, если бы не его появление на пороге дядюшкиного дома, если бы не та встреча, если бы не тот поцелуй, после которого всё покатилось под откос... Если бы не всё остальное. Если бы он не прикоснулся к тому, кто по задумке Бенджамина, должен был хранить в себе некий свет, всё сложилось бы иначе. Не началась бы полоса трагических событий. Не было бы всего этого дерьма. Но он встретился, прикоснулся грязными руками, осквернил потенциальное произведение искусства и всё испортил. Он думал об этом в туре постоянно. О том, что встреча с Бенджамином стала проклятием Эдриана, а встреча с ним — открыла врата ада. Всё началось с влюблённости, со стремления оградить его, Джулиана, от возможных неприятностей. И вовсе не в деньгах всё заключалось, как он думал. Они действительно были всего лишь бонусом, доставшимся Эдриану после смерти приёмного отца. Впрочем, слово бонус здесь не слишком уместно. Скорее, компенсация за то, что пришлось пережить. Думает и сейчас. Альбом, североамериканский тур, каждое слово, обращённое к Эдриану во время путешествия — одна большая катастрофа. Это он тоже осознаёт. Но снова ничего не может сказать. Эдриан прав, когда думает, что не будет пламенных речей, обмазывания соплями и слезами, пафосных клятв о любви до гроба, обещаний всё обязательно исправить. Не будет, потому что слова — это просто слова, ими ничего не изменить. Особенно в ситуациях, подобных таким, как у них. Нет смысла говорить о любви, а потом прикладывать головой о край ванны, извиняться, заверять, что больше не повторится, но продолжать стабильно распускать руки. Целовать окровавленное лицо и думать, что это нормально. Потому что это ненормально. Вообще ни разу. Эдриану не нужны признания, обещания и прочее напрасное сотрясание воздуха. Ему вообще ничего от Джулиана не нужно. Он сам об этом говорил. И сейчас, наверное, готов повторить. Неоднократно. Что есть у Джулиана такого, чего нет у Эдриана? Что он может дать? Понимание, заботу, теплоту? Нет, конечно. Разве что себя любимого. Но это тот подарок, от которого нет никакой пользы. — Расслабься, — бросает Эдриан, подливая чай и на мгновение зажимая между губ маленький ломтик лимона. — Ты не на электрическом стуле, Синклер. Я не твой палач и не наставляю на тебя пистолет. Не пытаюсь угрожать. Но ты выглядишь так, словно боишься, что я отравлю и тебя. — Это было последнее, о чём бы я подумал. — Что, не боишься? — удивляется Эдриан. — Поразительная беззаботность для человека, знающего мою историю. Понятия не имею, кто мои родители, но, знаешь, в «Селтоне» ходили слухи о том, что мамочка не просто так меня бросила. Говорили, она оказалась за решёткой после того, как отравила любовника. Прямо как мать главной героини «Белого олеандра». Правда, действовала не столь изящно и вместо цветочного яда использовала обычный крысиный. Я тогда думал, что это байки и домыслы, не имеющие ничего общего с реальностью, а потом обнаружил в себе ярко проявившиеся фамильные черты. — Нет. — Тем лучше. Не хочу думать, что мы всегда будем трепать друг другу нервы и подозревать во всех смертных грехах, а пониманию так и не научимся. — Хочешь подружиться? — усмехается Джулиан. — Такое вообще возможно? — хмыкает Эдриан. Не верит. Джулиан не верит тоже. Ему не нужно прикидывать варианты. Он знает единственный правильный ответ. Каким бы Эдриан не был, к нему не получится относиться ровно. Когда речь заходит о нём, у Джулиана отказывают тормоза и умирает чувство меры. Он не может воспринимать недородственника, как часть истории, которая «было и прошло». Как реку, в которую он по дурости сунулся дважды, и дважды это было неудачно. Он не может с ним дружить. Он может либо люто ненавидеть, либо обожать до умопомрачения. Нил называет его увлекающейся натурой, Эдриан, смеясь, говорит и повторяет «ты пристрастился». И вот с этими словами никак не поспорить. Он пристрастился. Однажды. Думал, что победил зависимость и больше никогда в эти сети не попадётся. Однако ошибся. Он пристрастился. Дважды. Он готов пристраститься трижды. Хотя, его и с прошлого раза ещё не отпустило. — Нет, — честно признаётся Джулиан. — Это тоже было предсказуемо, — отвечают ему, поедая тонкие лимонные лепестки. — Но раз уж ты заглянул на огонёк и отвлёк меня от создания шедевра... — Значит, ты всё-таки пишешь новые картины? — Пытаюсь. «Демоны прошлого» впечатляли сильнее, но я бы не хотел возвращаться к тому состоянию, в котором творил их. — Яркие краски. Так нетипично для тебя. — Абсолютно, — соглашается Эдриан и смеётся. — Как и слышать от тебя толковое замечание, относящееся к живописи. Я знаю, ты не самый большой ценитель искусства. Лучше расскажи о вашем европейском туре. Как всё прошло? Надеюсь, никаких форс-мажоров? — Ни единого, — подтверждает Джулиан. Если не считать собственное мировосприятие, добавляет про себя. Европейский тур для него в этот раз — то ещё испытание. Он чувствует себя устрицей без раковины, которая шлёпается на поверхность, усеянную занозами, и все их собирает собой. Но это лишь его собственные переживания. Внутренние. Внешне всё обстоит куда позитивнее. Вечеринки, конкурсы, встречи с победителями, многочисленные поклонники, с которыми он встречается в аэропортах и на вокзалах. Толпы, окружающие их. Песни без музыкального сопровождения для самых преданных фанатов. Они просят, а он не может отказать. Угрозы безопасности, столь явной, как прежде, нет. Зато есть немало курьёзных ситуаций, о которых он начинает вспоминать и рассказывать Эдриану. Первые фразы даются с трудом. Он смотрит на себя со стороны и видит придурка, который пытается травить задорные байки, но вместо этого выдаёт засаленный анекдот с километровой бородой. Эдриан смотрит на него, чуть заметно улыбается, и он, наконец, входит в модус звезды большой сцены. Этот образ гораздо привлекательнее его настоящего. Очаровательный молодой мужчина, обожающий своё дело, живущий им и заражающий энтузиазмом всех, кто однажды решил познакомиться с творчеством группы «Black & White». Джулиан думает, что этот разговор местами похож на общение с Пайпер, ставшей победительницей конкурса. Тогда он тоже чувствовал себя неловко в самом начале. А потом попустило, и он втянулся, и она разговорилась. И ужин в сети быстрого питания был не таким уж плохим способом скоротать время. Эдриан не Пайпер, но начать с ним диалог тоже сложно. Он говорит, что не ждал какой-то реакции на свои признания. Нет причин ему не верить, но Джулиану всё равно не по себе. Внутри, словно десяток обезумевших кошек когтями работает. Он думает, что он — мудак. И усмехается. Открытие, сделанное давным-давно, а признанное только теперь. После тура количество общих знакомых у них на порядок возрастает. Они вполне могут обсуждать новости из жизни команды Джулиана. И они обсуждают. Собственную историю больше не трогают, отодвигая подальше, до лучших времён. Джулиан вспоминает замечание о семи годах, о малом количестве разговоров, прозвучавшее однажды упрёком. Свою ремарку о том, что как раз общаться им не обязательно. Осознаёт, как никогда прежде, ярко, что в подобном подходе была одна из его ошибок. Не главная, конечно, но одна из основных. Он не пытался как-то приблизиться к Эдриану, не пытался понять его. Не считал нужным. Он его использовал так, как считал нужным. Тоже смотрел и видел только внешние проявления, но не задумывался о внутреннем. Лёд тает. Подо льдом Эдриан живой и настоящий. Он заразительно смеётся, перестаёт отмахиваться от вопросов. Рассказывает о своём агенте, о том, что подумывает о покупке новой галереи, раз уж со старой попрощался, и о том, чтобы вплотную заниматься её раскруткой. Он фонтанирует идеями. В его рассказах множество незнакомых имён. Всего полгода визитов к психотерапевту делают своё дело. Эдриан больше не прячется в своём одиночестве. Об адвокате, от имени которого Джулиана по привычке передёргивает, тоже рассказывает. Но без трепета и влюблённых интонаций. Говорит о выставке, которую они вместе посетили и концерте классической музыки. Ну, да. Что ещё слушать тому напыщенному индюку-адвокату, как не классику? Эдриан красивый. Очень. Безумно. Невероятно. Он таким всегда был. Но в своей непосредственности, в этой поразительной лёгкости, так ему несвойственной, он красив вдвойне. При взгляде на него все умные мысли из головы благополучно улетучиваются. Зато появляются мысли иного типа. Не только сексуальные. С ними у него проблем никогда не наблюдалось. В каких-то моментах, возможно, даже был перебор. Джулиан думает, что никогда не заботился об Эдриане. Не думал о его благополучии. Просто помутился рассудком на фоне желания обладать им, а потом — на фоне измены, которую его заставили увидеть. Как итог, превратил возможную историю любви в омерзительное месиво, которым они оба обмазались с ног до головы, в котором плавали, тонули, задыхались. И погибли оба. Во всяком случае, те они, прежние. Становится муторно и неуютно. Он знает, что подобные мысли будут мучить его ещё долго. А, может, вообще никогда не оставят в покое. Он не готов бороться с ними прямо сейчас, потому стремится позорно сбежать. Полностью отдаёт себе в этом отчёт. — Уже поздно, — говорит Джулиан, глядя на часы. На циферблате половина четвёртого. Ночи или утра. Кому как больше нравится. За окном занимается рассвет. — Тонко подмечено, — иронично отзывается Эдриан, собирая пустые чашки на поднос. — Прости, что побеспокоил. — Ничего. Мне было приятно повидаться. Рад, что у тебя действительно всё хорошо. — Я тоже рад, что у тебя всё... налаживается постепенно. Мне, пожалуй, пора. — Что, даже на первую попавшуюся горизонтальную плоскость меня не завалишь ради разнообразия? — интересуется Эдриан, ухмыляясь саркастично. — Именно ради разнообразия я этого и не сделаю. Замечание Эдриана такое типичное, во многом ему свойственное. Злая ирония, впервые за вечер прорывающаяся на свободу. Напоминание о том, в каком качестве он находился рядом, пока продолжался тур по Штатам. Когда до разговоров не доходило, а если доходило, то все они заканчивались плачевно, когда постель была единственным местом, где они ладили, да и то... Ладили от случая к случаю. По большей части всё было совсем не так, как должно было быть. Не то чтобы Джулиан фанател от нежностей и видел в Эдриане принцессу, к которой нужно искать определённый подход, но... Джулиан ожидает какой угодно реакции на свой ответ, но получает тот, что бьёт под дых. Просто, легко, коротко. — Спасибо. Эдриан не поясняет, за что благодарит. Но тут и без дополнительных слов ясно. Спасибо, что пришёл просто так, без особого повода, и умудрился не превратить всё в фарс. Спасибо, что пересмотрел отношение ко мне или хотя бы сделал вид, что пересматриваешь, а не спровоцировал новый скандал. Спасибо, что не считаешь меня за шлюху, которая не сможет тебе отказать. В сексе нет ничего плохого, когда он по взаимному согласию и желанию. Им он, однако, противопоказан. До тех пор, пока они окончательно не рассортируют своих мозговых слизней и тараканов. Пока не научатся хотя бы немного слушать, слышать и понимать, а не тонуть в ненависти, изредка разбавляя её постелью. Эдриан снимает свои дурацкие очки, кладёт их на стол и осторожно потирает переносицу. Провожает Джулиана до самой двери. Без них он выглядит моложе и почему-то беззащитнее. Исчезает преграда, в его глазах можно многое прочитать. — Спасибо, — повторяет он тихо. — За то, что заглянул, тоже. — Всегда пожалуйста, — откликается Джулиан. Они стоят на одном месте. Перетаптываются. Он не решается уйти. Эдриан ждёт, когда он начнёт спускаться по лестнице или же вызовет лифт. После того, как Джулиан исчезнет из поля зрения, он закроет дверь окончательно. Но Джулиан не исчезает. Он всё ещё здесь. На языке крутятся слова, которые шокируют его самого. Эдриан прав, он недолюбливает живопись по ряду причин. Однако воспоминания об адвокате, что вечно маячит где-то поблизости, раздражают и не дают уйти просто так. — Давай вместе сходим куда-нибудь? — предлагает и тут же сам себя поправляет. — На выставку, что ли... — На выставку? Эдриан вскидывает бровь в изумлении, но язвительных комментариев не отпускает. — Да. Хочу приобщиться к искусству. Попытаться хотя бы. — Хорошо, — соглашается Эдриан, кивая. — Давай. Сам выберешь? Или доверишься моему вкусу? — Твоему. Ты в этом понимаешь явно больше меня. — Окей. — Я позвоню... — начинает Джулиан, отмечая про себя, что слова его звучат не как обещание, а как вопрос; не получив отказа, он кашляет, прочищая горло, и повторяет гораздо увереннее. — Я позвоню тебе.

-2-

Джулиан не помнит, когда последний раз надевал строгий костюм. Не уверен, что вообще когда-то его надевал. Для него это почти как маскарадный костюм, такая же лажа, от которой на смех пробивает. Никаких мыслей о солидности. Он даже на выпускном вечере не был в костюме, потому что не видел смысла менять привычный наряд на нечто вычурное и чрезмерно строгое, на сцене в них он смотрелся бы нелепо, на церемониях награждений — тоже. У него совсем другой имидж и другие пристрастия в одежде. Но блядский дресс-код вынуждает. Он, придерживаясь стереотипных представлений, мучительно пытается упаковать себя в костюм. Выглядит по итогу неплохо, но чувствует себя неуютно. Словно на выставке сам станет главным экспонатом. Он задаётся вопросом: зачем, на самом деле, это делает. Если мог выбрать другой вариант и не настаивать на посещении выставки. С этим костюмом слишком много мороки. Джулиан отдаёт себе отчёт в том, что внешняя оболочка — такая же чушь, как и слова. Он может упаковывать себя в костюмы вместо рваных джинсов и маек, порезанных лезвием. Суть его останется прежней, как ни крути. Однако всё равно набрасывает на плечи пиджак. В последний раз придирчиво оглядывая себя в зеркале, что находится в лифте, думает, что лучше бы они отправились на бейсбольный матч или по парку прогулялись. Пользы было бы больше. В конце концов, Эдриан прав на все сто возможных и тысячу невозможных процентов, когда говорит, что Джулиану живопись до одного места. Он в этом вообще не сечёт. Для него импрессионизм и постмодернизм из одной серии — неизведанного, неизученного и, признаться, малоинтересного. Если с ним попробует завести разговор какой-нибудь знаток искусства, он благополучно сядет в лужу, продемонстрировав свою дремучесть. То, что разговор с ним заведут, он не сомневается. В Нью-Йорке полно галерей, а в этих галереях полно людей, знающих Эдриана лично. Заговорят с ним, а потом и на его спутника перекинутся. За компанию. При мыслях об этом голова начинает пухнуть и идёт кругом. Джулиан поправляет галстук, перебрасывает пиджак через плечо. И усмехается. Время фэшн-апокалипсиса. День, когда он отказался от косухи и умудрился влезть в классику. Вляпаться. Эдриан дожидается его в холле. Волосы всё так же собраны в хвост. Всё та же прядь выбивается и закрывает часть лица. В одежде никакого намёка на строгость. Зато есть что-то типа гоночной куртки и очки-авиаторы. Завидев Джулиана, он, не удержавшись, присвистывает. — Синклер, что на тебя нашло? — спрашивает, отвисая. — Херово выгляжу? — Не нарывайся на комплименты, кокетка. Заебись всё, но я, кажется, понимаю, почему с утра дождь порет, хотя ещё вчера все от жары подыхали. Он направляется к выходу, и Джулиан следует за ним. Эдриан и, правда, изменился. Может, не кардинально, но определённые сдвиги точно есть. Он не выглядит зажатым и скованным, из его взгляда исчезает затравленное выражение, которое он прежде безуспешно маскировал. Джулиан совсем не удивится, если узнает, что Эдриан абсолютно изменил все свои взгляды на жизнь. Ещё немного, и он бросит живопись, запишется в байкеры, начнёт спать с девушками, потому что однажды откроет в себе бисексуальность, а то и гетеросексуальность, перестанет думать, что наркотики — зло и станет открыто кататься по городу с пакетом травы в бардачке. Это всё, конечно, грёбаный гротеск, но он видит и чувствует перемены в чужом характере. Возможно, чудо-доктор действительно неплохо выгребает говно из чужой головы, зато методично вкладывает туда понимание о том, что Эдриан себя не на помойке нашёл. А, значит, может и должен ценить себя, любить, холить и лелеять. Потому что он у себя один, а остальное — преходящее и проходящее. О тематике выставки Эдриан до последнего не распространяется, а Джулиан не пытается угадать. Единственный ответ, которого он добивается по телефону — это короткое «тебе понравится». Это заявление ситуацию нисколько не проясняет, потому что Джулиан вообще не представляет, какое направление живописи способно растопить его сердце. Но Эдриан уверен, что ему действительно понравится. А Эдриан его вроде как неплохо знает. Много лучше, чем он Эдриана. Потому что он действительно наблюдателен и внимателен к мелочам, несмотря на то, что периодически делает вид, будто положил на весь мир и по сторонам не смотрит вообще. В душу закрадываются подозрения, когда Эдриан паркуется, оставляя машину на стоянке выставочного центра. Это не художественная галерея. Ни разу ни она. И спутать их может только форменный идиот. Эдриан раскрывает зонтик и уверенно направляется к центральному входу, доставая из внутреннего кармана своей кожанки входные билеты. — Что это? — спрашивает Джулиан, замечая подвох. — Выставка. — Выставка чего? — Ретро-автомобилей, — с ухмылкой отвечают ему. — Только не говори, что с удовольствием променяешь их на картины неизвестных юных дарований. Я не поверю. К тому же, ты не сказал, что хочешь смотреть на картины. А выставки бывают разные. — Не променяю, — усмехается Джулиан. Утренние приготовления и ритуальные танцы у зеркала кажутся ему теперь вдвойне нелепыми. Выставка поистине огромна и поражает воображение с первого взгляда. Джулиан думает, что сам, возможно, никогда бы до неё не добрался. Больше того, он бы о ней даже не узнал, потому что культурной жизнью города не интересовался в последнее время вообще. У него всё периодами. Прежде был период саморазрушения, когда главную роль в жизни играл порошок, рассыпанный по столешнице, и видения, им спровоцированные. Ещё — алкоголь. Затем — попытка вырваться из капкана зависимостей, рехаб, в который он подался. И период повышенной демонстрации трудоголизма, когда значение имела только музыка. Он писал тексты, как одержимый. Он сутками напролёт в студии пропадал. А потом турился, максимально выкладываясь на каждом концерте, не боясь выгореть, но желая донести до как можно большего числа слушателей историю о бессердечных куклах, что разрушили и его, и свою жизнь. Выставки — последнее, о чём он бы подумал и чему придал значение. Но тут его чуть ли не детским восторгом накрывает. Они самозабвенно обсуждают экспонаты, саму идею, историю автомобилестроения. В картинной галерее наверняка ходили бы в гробовой тишине, изредка нарушаемой короткими замечаниями, вроде «концептуально», выданными со сложным лицом. Это было бы комично, как минимум. Как максимум, жалко. Даже тот факт, что за ними какое-то время шляются, будто привязанные, папарацци, не портит общего впечатления. День в компании Эдриана пролетает быстро. Пожалуй, слишком быстро. Гораздо быстрее, чем хотелось бы. Джулиан признаёт, что давно не чувствовал себя настолько легко и беззаботно. Пока они были вместе в туре, пока между ними висело то чёртово напряжение и невысказанные тайны, пребывание на одной территории было настоящим испытанием. Оно давило, обещая превратить их в кашу. Возможно, в итоге всё-таки раздавило. Он не может сказать за обоих. За себя — вполне. День заканчивается в ресторане. Почти типичное свидание. — В следующий раз отправимся на книжную выставку? — спрашивает Джулиан. Эдриан усмехается. — Следующий? По-моему, кто-то из нас всё-таки хочет подружиться. И это не я. Действительно. Он ведь не говорил, что это станет их хорошей традицией. Вероятно, воспринимал всё, как разовую акцию, к которой подошёл с максимальной серьёзностью. Может, ему и не нужны совместные вылазки. Может, он счастлив, что день подходит к своему логическому завершению. — Не отправимся, — резюмирует Джулиан, ощущая, как на него давит возникшая неловкость. — Можем на презентацию сходить. У меня завалялось несколько приглашений. Как раз на две персоны. Правда, эти авторы меня не особо интересуют. Я хочу автограф маэстро ужасов. Или Мартина. Но с Кингом, кажется, проще. Он больше работает и меньше прокрастинирует, — замечает Эдриан. — Смотрел «Престолы»? — А кто не смотрел? — Омерзительный финал, — говорит Джулиан. — Надеюсь, в книгах такого не будет. — Если мы их вообще дождёмся. Не то чтобы я был пессимистично настроен, но... К слову, я не только «Престолы» смотрел. — А что ещё? — Из более или менее свежего — «Любовь, смерть и роботы». — Обалденная антология. — Хотя парочка серий проходная. — Но только парочка. Остальные хороши. Какая-то больше, какая-то меньше. — Иногда мне казалось, что этот проект стоило бы назвать «Секс, кровища и роботы», — хмыкает Эдриан. — Впрочем, независимо от названия, он действительно очень удачный. И я жду второй сезон. — А я глянул «13 причин почему» на досуге. По твоей... рекомендации. — И как впечатления? — Подростковые страдания, — признаётся Джулиан. — И местами омерзительная героиня. — Из положительного? — Песня этой... Как её? — Билли Айлиш? — Да. — Симпатичное звучание, согласен. Хотя массовых восторгов девчушкой не разделяю. — Сейчас все по «Благим знамениям» горят. Их не смотрел? — Нет. — Не нравится сюжет? Или просто ещё не добрался? — Первоисточник не впечатлил. Я у Пратчетта читал немногое. Люблю его Смерть, как персонажа, но сами книги — нет. У Геймана разве что Коралину, а всё остальное прошло мимо. Да-да, я знаю, что Коралина — не лучший вариант для знакомства, но всё же. «Американских богов» я тоже не смотрел. Джулиан собирается сказать что-то ещё, но заставляет себя заткнуться, заметив, как к ним приближается господин адвокат, чёртов итальяшка, личный триггер. Две мысли. Первая. Нью-Йорк — большая деревня, в которой плюнь, и всё равно попадёшь в знакомого. Вторая. Нужно было устраиваться не в общем зале, а в отдельном кабинете. Они об этом почему-то не подумали, остались на семи ветрах, вот и привлекли внимание. Мистер Моретти не мог не узнать. А, узнав, не мог пройти мимо. Обязательно было засвидетельствовать своё почтение. Заметив, как меняется выражение его лица, Эдриан оборачивается и улыбается. — Привет, — говорит, пожимая протянутую руку и позволяя поцеловать себя в щёку. — Хороший вечер стал ещё лучше, — замечает господин адвокат, игнорируя присутствие поблизости Джулиана. Как будто того нет. Как будто вместо него пустое место. — Какими судьбами? — Обсуждали кое-что с коллегами за ужином. Собрались уходить, и тут я заметил тебя. — Познакомься, — предлагает Эдриан. — Истон, это... — Джулиан. Джулиан Синклер. Бонд. Джеймс Бонд. Звучит глупо и нарочито. Только до агента 007 Джулиану, как до Китая. — Мне знакомо ваше имя, — произносит Моретти. — И лицо. Ну и голос, конечно. — Мне ваше тоже, — честно признаётся Джулиан, вспоминая свои сталкерские замашки, изучение страниц в социальных сетях и статей в газетах, пишущих о новом любовном интересе модного художника. Никто из них даже ради приличия не говорит, что им приятно познакомиться, потому что реальность и без того отлично на лицах отражена. Им неприятно. Ни разу. Джулиана начинает пожирать чёрная ревность. Он сравнивает, и все сравнения ни в его пользу. Моретти красивее его, а ещё он удивительно высокий для итальянца — видимо, гены матери-американки сыграли на руку. И деловой костюм сидит на нём, как влитой, а не как седло на корове. Моретти образованнее, чем он. Совершенно точно разбирается в искусстве, не путает Мане и Моне. С ним можно не только о сериалах и подростковых страданиях разговоры вести. Моретти лучше, чем он. Хотя бы потому, что никогда не поднимал руку на человека, которого любил. Или всё ещё любит? Ответа на этот вопрос Джулиан не знает, но в глазах Истона без проблем прочитывается угроза. Если ты ещё раз заставишь его страдать, я сотру тебя в порошок. — Прости, что отвлёк от разговора, — говорит Моретти, окончательно теряя интерес к Джулиану. — Просто хотел поздороваться. Не буду вам мешать. Джулиан почти наяву представляет, как Эдриан перехватывает бывшего любовника за запястье и предлагает посидеть с ними. Почему нет? Раз уж так удачно встретились. Он бы сделал так, окажись на месте Эдриана. Из принципа. Чтобы позлить. Но именно это и делает их с Эдрианом такими разными. Там, где он постарался бы поиграть на нервах, Эдриан старается сгладить углы и не допустить разжигания конфликта. Они с Моретти обмениваются ещё парой ничего не значащих фраз. Приятно было повидаться. Да-да, очень. Звони, пиши, и всё в том же духе. Моретти уходит, бросив в сторону Джулиана последний подозрительный взгляд. Они снова остаются тет-а-тет, насколько это возможно в многолюдном зале. — А ты, надо полагать, поклонник таланта сэра Пратчетта? — спрашивает Эдриан так, словно Моретти здесь не было, и они всё ещё обсуждают сериалы. — Скорее, Дэвида Тэннанта. — Что тоже неплохо. Он мне в "Ночи страха" показался колоритным актёром, хотя сам фильм проходной. Звучит преувеличенно серьёзно. Джулиан напрягается. Они вновь съезжают в привычную колею непонимания, когда один шутит, другой воспринимает сказанное со звериной серьёзностью, возникает конфликт, и всё скатывается в сраную клоунаду. — Расслабься, — говорит Эдриан, заметив перемены в настроении визави. Джулиану хочется услышать что-то вроде «он тебе не конкурент». Но Эдриан ограничивается одним словом. Никаких рассуждений о конкуренции и вообще любовных отношениях. Вероятно, он не воспринимает сегодняшний выход, как свидание. Просто совместная вылазка, не дружеская даже. Да и, глядя правде в глаза, стоит признать. Всё ровно наоборот. Это он не конкурент Моретти. Слишком сильный контраст. Различия только слепой не заметит. Попробовав лучшее, никто не захочет возвращаться к худшему. — Расслабься, — повторяет Эдриан. Это похоже на просьбу. Но вечер уже безнадёжно испорчен. Его не исправить, и Джулиан просит счёт. Финита ля комедия.

-3-

Джулиан пролистывает списки актуальных выставок. В сторону картин по привычке не смотрит. Зато обнаруживает в многообразии предложений то, что, по идее, должно Эдриану понравиться. Наверное. В последнее время Джулиану всё чаще кажется, что он ни черта об Эдди не знает, несмотря на то, что знакомы они треть прожитых каждым лет. Это Эдриан внимательно наблюдал, делал пометки о вкусах и привычках, таскался за ним по паршивым забегаловкам, выступая в роли моральной поддержки и главного поклонника творчества. Он же зациклился на своих ощущениях и на мечте, что казалась тогда несбыточной. Обо всём остальном благополучно позабыл и дальше собственного носа не видел. Он покупает два билета. Точнее, делает взнос в благотворительный фонд, а пригласительные ему присылают в качестве награды за доброе дело. Литературная выставка. Редкие издания. Самое время приобщиться к высокому и культурному. Поэзия Джулиану близка. В этой сфере он не совсем профан. У него есть несколько любимых поэтов, к которым он периодически возвращается. Байрон, Китс, По. Кажется, если Джулиана разбудить посреди ночи и попросить процитировать любимые стихотворные строки, он без запинки прочитает от первого до последнего слова историю об утраченной Ленор. Ему действительно нравится. Поэзия — его стихия, его второй воздух и вторая вода. Он в ней плавает, он ею дышит, продолжая писать не только лирику к песням «чёрно-белых», но и стихотворения на отвлечённые темы. Он помнит, что Эдриан не отказался бы получить автограф Стивена Кинга или Джорджа Мартина, но, увы. Пока ни у первого, ни у второго нет презентаций в расписании. И на выставке их тоже не будет, потому что посвящена она классической литературе, а не современным авторам. — Решился всё-таки? — удивлённо спрашивает Эдриан. — Кажется, у кого-то стало слишком много времени. — Кажется, кто-то просто вырвался временно из замкнутого круга «студия — промо — тур». Мы отлично поработали, я заслужил отдых, и я им наслаждаюсь. Так как насчёт поездки? Хочешь там побывать? Или?.. Он смотрит на билеты, лежащие перед ним на столе. То, что прежде казалось хорошей идеей, теперь видится максимально нелепым начинанием. Он с трудом обуздывает порыв. Не разрывает билеты, а просто проводит по их гладкой поверхности кончиками пальцев, попутно размышляя, во что ввязывается в третий раз за столь короткий период времени. Он точно знает, что не умеет в красивые ухаживания. Просто избалован другим типом отношений, когда достаточно посмотреть на кого-то, поманить пальцем и через несколько минут оказаться с объектом желания в номере. Он не способен охарактеризовать одним словом то, что происходит сейчас с Эдрианом. Похоже это на отношения с конфетно-букетным периодом? Или они пытаются выстроить шаткое равновесие, которого им всегда недоставало, зато из крайности в крайность на «отлично» кидало? — Давай, — отвечает Эдриан, спустя время. — Я за любую инициативу, кроме голодовки. Да и свободен в этот день. — Отлично, — резюмирует Джулиан. — Прихвати с собой парочку охранников. Папарацци, перманентно в тебя влюблённые, достали, — сообщает Эдриан напоследок. Джулиан уверен, что его кинут точно так же, как сбросили этот вызов. Согласием ответили ради галочки, а не потому, что воодушевились и загорелись желанием побывать на разрекламированном мероприятии. Эти мысли и подозрения служат очередным доказательством того, что Эдриана он не знает вообще. Тот не обманывает, не оставляет в одиночестве, смиренно дожидается своего спутника на месте проведения выставки. Джулиан дважды проходит мимо него, не узнав, потому что Эдриан снова меняет имидж. Ни гламурных шмоток, ни заношенного барахла, ни гоночных курток. У него очки в роговой оправе и старомодный пиджак с нашивками на локтях. Блокнот в руках и карандаш за ухом. Он сидит, потягивая через трубочку холодный чай. Изредка достаёт карандаш из-за уха и чертит что-то в блокноте. — Синклер, я здесь, — зовёт, когда Джулиан готов пройти мимо в третий раз. — Хватит круги вокруг нарезать. — Соммервиль, — в тон ему отзывается Джулиан. — Андерссон, — поправляют его. — Не смотри на меня так. Я всерьёз подумываю о смене фамилии на ту, что получил при рождении. Лучше быть сыном убийцы, чем сыном чокнутого маньяка. — Ты не знаешь, правдива ли история об убийце. — Не знаю, — подтверждает Эдриан. — Но эта легенда собственного происхождения всё равно привлекает меня больше. — Ты никогда не пытался узнать правду о своих родителях? — зачем-то спрашивает Джулиан. Он не уверен, что это хорошая тема для разговора. — Нет. — Почему? — Не думаю, что это что-то изменит. Копаться в прошлом — довольно бессмысленное занятие, — признаётся Эдриан, поднимаясь со своего места. — Идём. Лекции, вероятно, уже начались. Не хотелось бы пропустить всё самое интересное. — Выбрал, какую хочешь посетить? — «Уолт Уитмен. Влияние «Листьев травы» на американскую поэзию XIX-го века». — Отличный выбор. — Песней навеяно. — Песней? — теряется Джулиан. — «Song of Myself». Слышал когда-нибудь? — Я даже не знаю, кто исполняет. — Мы пришли к Уитмену разными дорогами, — улыбается Эдриан, перебрасывая рюкзак через плечо. На мгновение позволяет себе вольность и берёт Джулиана за руку. Так же стремительно отпускает и, сунув ладони в карманы своего удлинённого пиджака, направляется в лекционный зал. На месте выясняется, что они не опоздали. Гости только собираются. Обладателей билетов категории вип, тех самых, что на руках у Джулиана, в конце лекции ждёт встреча с прекрасным. Они смогут увидеть первое издание «Листьев травы». При желании — полистать его. У Эдриана загораются глаза. Всё-таки получилось угадать с его интересами. Несмотря на то, что с творчеством Уитмена Джулиан знаком прекрасно, он сидит тихо и внимательно слушает лектора. Эдриан вызывается задавать вопросы, в результате завязывается оживлённая дискуссия, к которой подключаются другие гости. Джулиан, в очередной раз, ловит себя на мысли, что Эдриан для него — закрытая книга. Не просто захлопнутая, а ещё и с замком, как некоторые личные дневники. Разница в том, что замки на дневниках поддаются с лёгкостью, а этот — нет. После выставки Эдриан тянет его в музыкальный магазин. Джулиан набрасывает капюшон и натягивает его чуть ли не до носа. Эдриан равнодушно проходит мимо полок с дисками, но останавливается в отделе, где торгуют винилом, внимательно разглядывая представленные товары. — Хочешь собрать коллекцию пластинок? — Не просто хочу, а уже собираю, — хмыкает Эдриан. — Здесь, конечно, бесценным раритетом не разжиться, но время от времени тоже что-то толковое находится. — Такое чувство, что тебе вообще атмосфера музыкального магазина безумно нравится. — Так и есть. — Ассоциации из прошлого? — Они самые. Когда я жил в «Селтоне»... В общем, нас иногда возили в город, и я всё это время проводил в музыкальных магазинах. Перебирал диски, но не покупал. Всё равно слушать их было не на чем. К тому же не думаю, что они бы у меня надолго задержались. В «Селтоне» быстро уводили из-под носа всё, что плохо лежало. Или лежало хорошо, но не было приколочено к месту десятком гвоздей. Однажды я даже пошёл на кражу. Вытащил из магазина медиатор, но его у меня быстро украл другой умелец. Не знаю, кто именно. — Да ладно? — недоверчиво тянет Джулиан. — Относительно? — Ты? Что-то украл?! Вот это новость. — Детка, я жил в гадюшнике, в котором одни нюхали клей и зарабатывали карманные деньги, толкая траву, другие дожидались, пока ты уснёшь, скидывали с кровати, заворачивали в одеяло и пинали до отбитых почек, потому что им нравилось насилие. Третьи мечтали присунуть хоть кому-нибудь, и им было пофиг, в вагину пихать или в задницу, даже если они позиционировали себя натуралами. Они выбирали жертву и охотились на неё, а потом могли изнасиловать по очереди. На их фоне я со своим спизженным медиатором — сущая ромашка. Но, да. Украл. Всего один раз, но это действительно было. Эдриан аккуратно, почти ласково стучит ладонью по его подбородку, предлагая закрыть рот, и возвращается к пластинкам. «Pink Floyd» и «Led Zeppelin». Классика рока. Мастодонты, на которых когда-то равнялись и они с Ниланом, прыгая по пустырям Детройта и представляя, что вокруг не бескрайние поля, поросшие бурьяном, а стадионы, до отказа забитые восторженными зрителями. То, что Эдриан перед тем, как угодить в лапы дядюшки Бенджамина, воспитывался в интернате — не секрет ни разу. Это Джулиану давно известно. А вот подробности его обескураживают. Он, наверное, не совсем готов к подобным откровениям. Но, как и в случае с записью, так, без подготовки, даже лучше. Потому что нет никакой наигранности в его собственных эмоциях. — Я не знал, — говорит он, хотя это очевидно. — Ты не рассказывал. — Ты не спрашивал, — отвечает Эдриан, прикладывая палец к его губам, и пожимает плечами. Касание столь же мимолётно, как и в случае с соприкосновением рук. В этот раз расслабиться Эдриан не предлагает, заменив слова жестами. Да, признаёт Джулиан. Он не спрашивал. Он никогда ни о чём не спрашивал, создавая в своей голове образ Эдриана. Сначала того, сделанного изо льда, аристократичного донельзя и презирающего бедность, с которой никогда не был близко знаком, а потом — грязного, использованного, алчного и на всё готового ради денег. Эдриан, определившись, забирает обе пластинки и идёт расплачиваться за покупки. Названия одного альбома не видно. Второй — «Тёмная сторона Луны». Символично. Джулиан столько лет прожил в уверенности, что любит этого человека, что теперь его словно в пропасть толкают, и он летит. Потому что ухватиться не за что. Потому что земля под ногами разверзлась и продолжает это делать. Потому что всё это время он любил и ненавидел тот образ, что придумал сам, а Эдриана, как реального человека только начинает узнавать. Это открытие не может не шокировать. Ты идиот, Джулиан. Какой же ты идиот. Просто образец из палаты мер и весов. Не иначе.

-4-

Эдриан несколько раз нажимает на распылитель, и светлые волосы приобретают медно-рыжий оттенок. При этом пританцовывает, чуть покачивая бёдрами, словно дива, и пытается подпевать. Из колонок доносятся мозговыносящие звуки. Дядюшка Бен, будь он жив, повесился бы, услышав, как протеже слушает Кёртиса Джексона, больше известного, как 50 Cent, и его знаменитую «In Da Club». Джулиан помнит эту песню. Это их юность. Детство, если совсем точно. Тогда и в его плеере были сплошь рэперы, с их «тёлки, тачки, бабло, кокс, ву-ху-ху». Не случись в его жизни встречи с Ниланом — и гитарой Нилана, — он бы так и мечтал повторить путь Эминема, став крутым белым рэпером. Теперь признаёт, что это ему совсем не подходит. Он рокер до мозга костей. Он умеет в чистый вокал, в скрим и — местами — в гроул. Читка — вообще не его стезя. Покончив с издевательством над волосами, Эдриан тянется к коробочке с линзами. Вместо привычного цвета глаз — жёлтый, и зрачки — змеиные. Он одевается во всё чёрное, отбрасывает волосы назад и скептически оглядывает получившийся вариант. Джулиан сидит на барном стуле, внимательно наблюдая за этим спонтанным перевоплощением. У Эдриана получается явно лучше, чем у него. Джулиан долго бьётся над созданием образа, но в итоге и волосы не красит, и от мысли о парике отказывается. Недокосплей. Светлая одежда и крылья, которые он не надевает, рассматривает, пока они находятся в сложенном виде. По-хорошему, им бы обоим один и тот же образ примерить, на ангела ни один из них, даже если очень постараться, не тянет. — Лучше, чем в сериале, говоришь? Оригинал я видел лишь мельком, но поверю на слово, — произносит Эдриан, прихватывая горшок с глоксинией. Для дополнительного сходства. В каноне были другие растения, но он берёт в магазине то, что приглянулось сильнее всего. И плевать он хотел на каноны. Прежде, чем выехать из дома, тщательно проверяет багаж. Боится попасть в неловкое положение, появившись на празднике без подарка. На празднике, на который его не приглашали организаторы. Из них двоих только Джулиана, конечно, позвали. Потому что он друг семьи, верный товарищ, неизменный бро и крёстный дочери Нилана. Видимо, лучше никого не нашли. Или не захотели искать. — Уверен, что я не помешаю? — спрашивает Эдриан, впервые услышав предложение о совместной вылазке на торжество к друзьям. — Нилан будет рад. — О, да. Уже представил степень его восторга. Кстати, мне казалось, что ребёнок у них маленький. А тут вдруг вечеринка, размах... — Нет таких случаев, когда на помощь не сможет прийти няня. Во всяком случае, для тех, кто в состоянии заплатить. — Понятно, — тянет Эдриан. — Вопрос следующий. Что дарить имениннице? — С этим ещё проще, — отвечает Джулиан, подавая распечатанный вишлист. — Всё предусмотрено. — Одно из лучших изобретений человечества. Я серьёзно. Они тратят почти целый день, бродя по магазинам и присматривая вещи из листа желаний. Попутно придумывают себе образы для костюмированной вечеринки. Том и Джерри, Дин и Сэм, Сэйлормун и Такседо Маск. — Кто тебя навёл на такую идею? — удивлённо спрашивает Эдриан, представляя себя в сейлорфуку и высоких красных сапогах. Он понимает, что последний вариант звучит шутки ради, но всё равно яростно протестует. У него до сих пор лежит дурацкий подарок Джулиана. Нераспечатанный. Но коробку и открывать не надо, чтобы понять, что там. На ней и так всё написано. Костюм медсестры из секс-шопа. Короткий белый халат и чулки. Тогда Джулиан жаждал, чтобы Эдриан пришёл в этом барахле на вечеринку, приуроченную к одному из концертов тура. Охране приказал не пускать гостя, если условия не будут соблюдены. Разумеется, желаемое не получил. Эдриан на провокацию не поддался. — Дочка Нилана. Она считает, что я похож на анимешного мужика в маске. — Полагаю, в роли воительницы в матроске она видит себя, а не ещё одного мужика. — Да, — подтверждает Джулиан. — Надеюсь, она не убедит себя в том, что отчаянно влюблена, и Нилан не прибежит отпиливать мои яйца тупым ножом. — Ну, его жена ведь не прибегает. — А должна? — У неё есть на то причины. Разве нет? Фанаты группы яростно шипперят вас двоих. Принимая во внимание твою любовь к социальным сетям и общению с поклонниками, не верю, что ты не в курсе. Наверняка натыкался периодически на глубокомысленные посты о том, почему Локлеры реальны, но тщательно скрываются от общественности. — В курсе. Даже читал пару творений. И посты — тоже. — Полагаю, ржал, как сволочь? — С серьёзным лицом читать эти фантазии невозможно. — Зато нас, кроме нескольких журналистов, никто и никогда друг другу не приписывал. Хотя, и они приписали только потому, что издалека приняли меня за женщину. — Ты об этом жалеешь? — усмехается Джулиан. — Надеюсь, девочка найдёт себе более достойный объект для любви, — произносит Эдриан, быстро меняя тему и комкая в пальцах салфетку. Вечер, когда поиски подарков и элементов собственных нарядов завершены, они снова проводят в ресторане. На этот раз, правда, не светятся в общем зале — устраиваются в отдельном кабинете. Произнеся это, Эдриан замолкает и утыкается носом в чашку с недопитым кофе. Джулиан тяжело вздыхает. Он понимает, почему прозвучала такая фраза. Она его, естественно, задевает. Но он молчит. Соглашается. Да. Девочке лучше поискать себе другой объект для любви. И дело не в том, что Джулиан не сможет ответить ей взаимностью. Это тоже, конечно, но главное всё равно другое. Суть и соль в том, что она тоже не знает его настоящего. Видит образ, выбранный для окружающих. Не имеет доступа к ручным демонам, живущим в этой душе и в этом сознании. Не представляет, какой разрушительной бывает любовь этого человека. От таких людей стоит держаться подальше, убегать быстрее, не оборачиваться на зов, не останавливаться, не давать им вторых, третьих, десятых шансов. — Это будет первый же смазливый одноклассник, — усмехается Джулиан. — Думаешь, у Нилана настолько ветреная дочь? — Думаю, большинство девочек в её возрасте такие. Меня променяли на другого парня спустя неделю. Мы тогда учились в первом классе младшей школы. Он угостил её шоколадными конфетами. У меня были только леденцы, и те — от кашля. — Детская психологическая травма, — замечает Эдриан со знанием дела и едва различимой ехидцей в голосе. — Хочешь поговорить об этом? — Нет. — Значит, нет, — легко соглашаются с ним. Кофе допивают в молчании. Просят раздельный счёт, как и всегда. Снова разъезжаются в разные стороны, чтобы через неделю встретиться вновь и отправиться на вечеринку, о которой так много разговоров было. Когда они приезжают к Нилану, торжество в разгаре. Джулиан идёт первым, Эдриан прячется у него за спиной, продолжая нянчить горшок с комнатным растением. Это тоже один из подарков. Дверь открывает Нилан. Скептически осматривает Джулиана, нацепившего белые крылья. Видимо, тоже про себя отмечает, что выбранный образ диссонирует с временным исполнителем роли. Его взгляд перемещается за спину Джулиана. — Эдриан? — спрашивает Нил удивлённо. Эдриан подмигивает, трясёт медными, с красным отливом кудрями, специально по случаю торжества сделанными, приспускает очки на кончик носа. — Сегодня не Эдриан, а Энтони Дж. Кроули. Прошу любить и жаловать. Кстати, держи. Кричи на неё поактивнее, и она будет радовать тебя прекрасными цветами, — говорит, вручая Локхарту цветочный горшок. — Вы оригинальны, как никто, — смеётся Нилан. — Что, каждый второй? — предполагает Эдриан. — О, да. Как жёлтые плащи-дождевики два года назад и Харли — три. — Нужно было нарядиться матерью драконов. Джулиан так и быть, сошёл бы за Джона Сноу. Джулиан вслушивается в их трёп о костюмах и думает, что предложенный на рассмотрение вариант ему не нравится. У героев, о которых говорит Эдриан, всё закончилось печально. Хотя... У них уже тоже. И неоднократно. Они стали бы идеальными исполнителями. Гостей много. Среди них действительно достаточно поклонников «Знамений». Есть куда более аутентичные Рафы, но лучшего Кроули, чем Эдриан, быть не может по определению. Зло оказывается для остальных гостей куда привлекательнее воплощения целомудрия. Эдриан встречает старых знакомых, заводит знакомства новые. Он много шутит, много смеётся, много пьёт. При этом совершенно забывает о том, с кем пришёл. Нет, он ни с кем не флиртует, не вешается на шею всем встречным мужикам. Он просто не замечает Джулиана. — Снова, да? — спрашивает Нилан, материализовавшись у Джулиана за спиной. Протягивает ему виски. Совсем немного, но Джулиану и того с избытком, он пьёт без особого энтузиазма. Взгляд цепляет в толпе крашеные на один вечер кудри и тёмные крылья, что топорщатся за спиной. — Ты сегодня кто? — вопросом на вопрос отвечает Джулиан. — Шелдон из «Теории большого взрыва». — Не похож, — смеётся Джулиан. — Не смотри на внешность, смотри на характер, — советует Нилан. — Тем более не похож. — Ты не ответил. — Отвечаю. Да. Да! Да!!! Снова. — И давно? — С тех самых пор, как мы вернулись из евротура. Не спрашивай, зачем. Я не знаю, — признаётся Джулиан, отставляя недопитый виски. — Я просто должен был его увидеть, чтобы... У меня были причины, и я приехал. И одним визитом ограничиться не смог. Кстати, странно, что ты не в курсе. Папарацци нас подловили пару раз. Ничего такого, никакого удара по имиджу. Просто прогулки. Просто родственники прокачивают интеллектуальный уровень и ходят на лекции по литературе. — У меня декада информационного детокса. Не смотрю и не читаю новости, не беру в руки газет. Восстанавливаюсь после эмоционального перенапряжения. — А я его себе усиливаю. — Я заметил. — Знаешь, самое важное, что я понял из нашего общения с ним? — Что? — Он не тот, кого я любил, — произносит Джулиан, устраивая руки на барной стойке. — Совсем не тот. — Это хорошо или плохо? — Это странно. Мы столько лет знакомы, а я и половины всего о нём не знаю. Он обо мне — да, всё, а я о нём — ни черта. Джулиан не собирается откровенничать. За эти полгода он многое переосмыслил. Грузить Нилана своими проблемами — такое себе занятие. Нилан не обязан его выслушивать, да и раздавать советы, в общем-то, тоже. Для этого есть специалисты. Те же психоаналитики, психотерапевты, психологи. Кто-нибудь из них. Не Нилан. Однако ладонь ложится ему на плечо, слегка сдавливает, давая понять, что друг рядом. Готов и выслушать, и помочь. Джулиан сдаётся и рассказывает, как его, в очередной раз, угораздило. Притом, сейчас рассказывать особо-то и нечего. Он говорит, что это происходит снова, а в голове бьётся мысль о том, что это его дебют. Он влюбляется, по-настоящему. И чувства свои ощущает иначе, не так, как раньше. Когда рассказ стихает, Джулиану становится немного легче. Спустя десять минут, он обещает себе, что перестанет меланхолить и постарается не продолбать третий шанс. Или первый. Смотря с какой позиции на сложившуюся ситуацию смотреть. Он замечает, как Эдриан продирается к ним сквозь толпу, при этом выглядит нервным, озадаченным и напряжённым. Когда он оказывается рядом, Джулиан отмечает неестественную бледность кожи и тяжёлое дыхание. — Что с тобой? — спрашивает обеспокоенно. — Доведи меня до сортира, — просит Эдриан. — Иначе я всё здесь заблюю. Кажется, слегка переоценил свои возможности, а портить людям праздник не хочу. Слегка. Как же. Он на ногах едва стоит. До туалетной комнаты они успевают добраться вовремя. Эдриан склоняется над унитазом, обнимая его, как старого, доброго, верного друга. Джулиан заботливо придерживает его за начавшие выпрямляться волосы. На пальцах остаются следы красящего спрея. Джулиан смотрит на блюющего Эдриана и не думает о том, насколько это отвратительно. Скорее о том, Эдриан выглядит максимально несчастным. У него, наверное, уже сейчас раскалывается голова, а пространство относительно весело кружится, как грёбаная карусель. Джулиан сочувствует, а не злорадствует. Сам себе удивляется. Длится это всё недолго. Они переходят в ванную комнату, шумит вода, перекрывая музыку, доносящуюся из гостиной. — Какой ад, — выдыхает Эдриан, прополоскав рот. Посомневавшись немного, суёт под кран голову. Волосы распрямляются окончательно. На раковине остаются красные разводы. Прощай, Кроули. Привет, Соммервиль. То есть, Андерссон. — Впервые вижу тебя таким пьяным, — сообщает Джулиан. — Прямо нонсенс какой-то. — Я сам себя таким впервые вижу, — отвечают ему, вытаскивая из глаз дурацкие линзы; не сразу, с десятой примерно попытки. — Это всё твой костюм виноват. Я стал порочным и потерял чувство меры. — Давай, вини теперь костюмы. — Что примечательно, ты сегодня прямо паинька. Скажешь, нет? — Мне тоже иногда хочется разнообразия. Как ты себя чувствуешь? — Отвратительно. В рот как будто кошки нассали, и башка трещит. Фу. И это уже сейчас. Что утром будет? Боюсь представлять. — Юный миллионер, спустя годы, почувствовал вкус жизни и ушёл в отрыв? — За собой следи, — огрызается Эдриан. — Или тебе рассказать интересную историю о стриптизёршах Вегаса? В душе не ебу, как их звали, но, думаю, ты вспомнишь, если не каждую, то хотя бы общий колорит. Тёлки в кожаных шортах. Текила, которую ты с их сисек слизываешь. Много текилы и много сисек. Вспомнил? Нет? Или ещё ассоциаций подкинуть? — Тебя всё-таки зацепил мой поход в стриптиз-бар? — Нет. — О, я и вижу. И слышу. И делаю определённые выводы. — На хер прогуляйся, мудила. — Расслабься, — советует Джулиан, усмехаясь и выставляя перед собой руки. — Это шутка. Безобидная совершенно шутка. Эдриан смотрит на него с подозрением. Тяжело вздыхает. Прячет линзы в карман. Скандал не закатывает. — Отвези меня домой, — просит. — Или ты присмотрел очередную мисс, которая любит текилу, и остаёшься? Мне такси вызвать? — Нет. Я отвезу. Мы в ответе за тех, кого напоили по нашей вине. — В книге что-то явно было не так. Там никто не пил. Или мне память отшибло? — Я знаю. Нормально всё с твоей памятью. — И я сам пил. Ты-то какое отношение... — Не уследил. — А ты за мной следишь? — Вижу каждый шаг, но смотрю на тебя издали, — произносит Джулиан. Между ними повисает знакомая неловкая пауза. Игра «Продолжи фразу на своё усмотрение» объявляется открытой. Я смотрю на тебя издали, потому что мне вполне достаточно такого расстояния между нами. Потому что не решаюсь подойти. Потому что не хочу, оказавшись рядом, снова всё испортить. К сожалению, последний вариант — это пока единственное, что Джулиан научился виртуозно делать. Эдриан закидывает в рот несколько пластинок жевательной резинки и идёт к нему, медленно расстёгивая пуговицы на пиджаке. Учитывая их маскарадные костюмы, выглядит всё довольно... своеобразно. Чёрные крылья от неосторожного обращения с ними изрядно потрёпаны и примяты. — Хочешь снять с конфетки ненужный фантик? — предлагает, играя на нервах. Пару секунд назад Джулиан ловил себя на том, что хочет Эдриана поцеловать, наплевав на все установленные правила. На то, что они теперь почти друзья, но не любовники. Во всяком случае, пытаются такими быть. Он и сейчас от своих желаний не отказывается, но не торопится откликаться, перехватывать инициативу и не просто снимать, а сдирать фантик, разрывая его на части. Вместо того чтобы податься ближе и получить полный контроль над ситуацией, Джулиан отступает назад. Вжимается в стену. Как выпускница католической школы с очень строгими правилами. И хочется, и колется. И ситуация благоволит, и соблазнитель хорош, но она полна сомнений и до последнего старается остановить процесс. — Не стоит, — произносит. Эдриан смеётся. — Нет, это точно влияние костюмов. Иного объяснения я просто найти не могу. Чтобы ты... Чтобы я... Он продолжает смеяться, загоняя Джулиана в угол. Смех стихает сразу после того, как ладонь оттягивает ворот белоснежной одежды. Эдриан удовлетворённо хмыкает, и язык проходится по тёмно-бордовому цветку, зажатому в драконьих зубах и лапах. Дополнительные комментарии не нужны. Джулиан действительно прислушался к совету и перебил татуировку. Вместо красного насыщенный вишнёвый оттенок, и это смотрится в сочетании с остальным рисунком гораздо эффектнее. На коже остаётся влажный след. Джулиан вспоминает укус. Сейчас в их действиях нет жестокости. Один нежен, второй вынужденно безучастен, но параллели идут непрерывно. Эта влага напоминает о крови. Кажется, что зубы и когти дракона всё-таки прорвали кожу. Побочный эффект. Опьянение не от спиртного, а от близости другого человека и его действий. Эдриан целует шею, подбородок, угол рта. Находит губы, лижет, проталкивается языком внутрь призывно приоткрывшегося рта. Покусывает, посасывает, вылизывает. Приносит с собой привкусы ополаскивателя с ромашкой, ядрёной тройной мяты и алкоголя. Каркас крыльев хрустит под его пальцами, когда он с силой их сжимает. Джулиана бросает в знакомую реку, состоящую из чистого огня. Гореть ему. Гореть всегда, без надежды на спасение. Каждый раз, когда он будет сталкиваться с этим человеком. Каждый раз. Каждый. Чёртов. Раз. — Ненадолго меня хватило, — шепчет Эдриан, окончательно доламывая маскарадные крылья Джулиана, и пальцы его сдавливают уже плечи. — Паршивые полтора месяца, и я снова у твоих ног, Синклер. Надеялся, что продержусь дольше. Ни-ху-я. Это безнадёжный случай. Теперь можешь взять реванш за тот случай и отшить меня, указав на дверь. Джулиан не отшивает. Он коротко целует, прослеживает пальцем каплю воды, стекающую по шее, и принимается застёгивать пуговицы на чужом пиджаке. Само воплощение целомудрия, человек высоких моральных убеждений, который не пользуется чужими слабостями из принципа. Никакого пьяного траха. Никаких попыток воспользоваться другим человеком, что не в состоянии контролировать порывы. Год назад он бы засмеялся, назвал Эдриана прирождённой блядью, искусал его губы и, недолго думая, поставил раком у раковины. Без единого сомнения, без сожалений о том, что очередной разговор скатывается куда-то не туда. Вытрахал бы всю дурь из башки. И весь алкогольный дурман, способствовавший её зарождению — тоже. А потом бы снова назвал каким-нибудь нелицеприятным словом и бросил тут со спущенными штанами. Что на него находит теперь? Он в замешательстве. Ответить на этот вопрос непросто. Но для него важно, чтобы Эдриан выспался, протрезвел, осознал. На все сто процентов помнил, что говорил и делал. Чтобы полностью отдавал себе отчёт в каждом действии. Потому что Джулиан не хочет очередного насилия. Джулиан хочет... по любви, пожалуй. Это звучит тупо и безумно наивно для их возраста. Тем не менее, ничего иного на ум не приходит. Он действительно хочет по любви. Без крови, боли и борьбы. Без настоебенившего «Какая же ты сука, Синклер». Без остопиздевшего «Шлюха Соммервиль», от которого на языке появляется противное послевкусие, словно он добровольно хлебнул помоев. Он хочет, чтобы у них хоть раз всё сложилось правильно. Один к одному.

-5-

Джулиану снится Эдриан в маскарадном костюме. Не в том, что сейчас. В том, что так и остался невостребованным в Лас-Вегасе. Да и события сновидения во многом пересекаются с реальными событиями, имевшими место в королевстве азартных игр. Джулиан вваливается в номер в сопровождении какой-то девушки. У неё слишком яркий макияж, шлюшьи повадки, такой же наряд. Джулиан выливает на неё почти полную бутылку текилы и одним рывком сдирает платье. Девушка обхватывает его руками за шею, громко стонет и что-то шепчет. А потом отчаянно вскрикивает и начинает отползать, глядя глазами, наполненными ужасом, за спину Джулиана. В комнате вспыхивает свет, и Джулиан видит Эдриана. Чулки с кокетливой резинкой на длинных стройных ногах и короткое белое платье, едва доходящее до середины бедра. В руках Эдриан сжимает пистолет, дуло которого направлено на девушку. Неудивительно, что она так напугана. Эдриан усмехается, меняет положение руки, и под прицелом оказывается уже Джулиан. — Нет, — недоверчиво произносит он. — Нет, ты этого не сделаешь. — Почему это? — Не сделаешь. Эдриан усмехается и стреляет. Вместо пуль из пистолета вырывается пламя. Точь-в-точь, как в реальности. Джулиан открывает глаза. Потолок кажется ему смутно знакомым. Джулиан вспоминает события прошлого вечера, костюмированную вечеринку, события в ванной комнате, предложение Нилана — переночевать у них, если в этом есть необходимость. Эдриан, несмотря на активно демонстрируемую браваду, выглядит неважно, и Джулиан принимает стратегическое решение за двоих. Они остаются. Места здесь с лихвой хватит им обоим — в доме Нилана несколько гостевых спален, хозяев они не обременят. Джулиан примеряет непривычное амплуа. Пожалуй, впервые в его практике до зелёных соплей надирается не он. И забота о человеке, переоценившем свои возможности, ложится на его плечи. Он помогает Эдриану подняться по лестнице, поит его водой, бережно подтыкает подушку, накрывает одеялом. Собирается уходить, но Эдриан демонстрирует отлично отточенный хватательный рефлекс, цепляясь за его водолазку. Так сильно, словно надеется оторвать кусок ткани в качестве памятного сувенира. — Останься, — просит Эдриан. Джулиан готов огласить уже привычный список аргументов. О том, что это всё лишнее, и ему лучше уйти, как можно скорее. Но Эдриан продолжает неотрывно смотреть. Он серьёзен. Никаких пьяно-пошлых улыбок, призывных взглядов и попыток изобразить вызывающую сексуальность. — Останься, — повторяет, и веки медленно опускаются. Засыпает он быстро. Джулиан, впрочем, тоже. Когда открывает глаза, Эдриан всё ещё спит. Он бледный всегда, это аксиома. Но, к счастью, вчерашняя, нездоровая, меловая бледность уходит. Эдриан выглядит умиротворённо. Обнимает одной рукой подушку, второй всё так же крепко, как и накануне, держится за водолазку Джулиана. Погода за окном всё такая же, серая и мерзкая. Прогноз обещает дождь. Не лето, а чёрт знает, что. Хотя, в любом случае, лучше жары, от которой плавится асфальт и мозги. Джулиан тянется, чтобы провести ладонью по волосам непривычного цвета. Где-то спрей смылся лучше, где-то хуже, где-то не смылся вообще. Видеть рыже-красное вместо светло-русого немного странно. Хотя и этот размытый, серо-буро-малиновый оттенок смотрится неплохо. Эдриану всё к лицу, кроме отчаяния, слёз и боли. Нилан — мать Тереза, мужская версия, — предусмотрительно оставляет на прикроватном столике бутылку с водой и средство от головной боли. Джулиан растворяет таблетку в воде и мерно встряхивает бутылку. Готовит коктейль от похмелья, по собственному опыту зная, что он, ох, как пригодится. Понимающе смотрит на Эдриана, когда тот просыпается, и протягивает заготовку. — Больше никогда, — решительно произносит Эдриан, одним махом приговаривая почти половину. — Мерзкое состояние, да? — Ужасное. Мне снилось... — начинает Эдриан, но обрывает себя на середине фразы. Шумно сглатывает, проталкивая в горло комок слюны. Одно за другим вспоминает события прошлого вечера. Перфоманс в туалете. Не слишком вдохновляющий. Последующее выступление в ванной комнате. Снова прикладывается к бутылке. Скручивает волосы и засовывает под воротник, чтобы не мешались и не лезли в лицо. В том состоянии, в котором он находится, любая мелочь раздражает. Видимо, восстановленная картина событий Эдриану не по душе, потому что он кривится и замечает недовольно: — А, нет. Мне не снилось. Поразительно думать, что люди, не первый год друг друга знающие, несколько месяцев состоявшие в почти романтических отношениях, в течение других нескольких месяцев ебавшиеся как кролики и ещё активнее сношавшие друг друга в мозг, вдруг впадают в ступор при мысли об одном поцелуе. И о признании, прозвучавшем под влиянием алкоголя. — Идём вниз, — предлагает Джулиан, отмечая, что сама атмосфера и декорации общей спальни их напрягают. — Может быть, у тебя даже получится позавтракать. — А если меня стошнит, то ничего страшного. Ты это уже видел. — Надеюсь, не стошнит. Идём? — Да, сейчас. Эдриан не протестует. Приглаживает волосы, торчащие в разные стороны. Отряхивает пиджак. Пытается вернуть себе товарный вид. Хотя бы чуть-чуть. После слов о завтраке он как будто расслабляется, и Джулиан его прекрасно понимает. Обсуждать яичницу проще, чем свои чувства. Гораздо, гораздо проще.

-6-

— Семь дней? — тянет Эдриан, намазывая шоколадно-ореховую пасту на слегка поджаренный тост. — Это же целая вечность, Синклер. Ты остановись, подумай, прислушайся к внутреннему голосу. Он оценит масштаб катастрофы и начнёт активно отговаривать. Просто попытайся его услышать. Услышь! Он не откусывает от тоста. Отламывает маленькие кусочки, тщательно их пережёвывает, запивая соком. — Вечность? — удивляется Джулиан. — Да неужели? — Для нас — да. — С чего ты взял? — То, что мы можем прожить в мире и понимании день, не даёт гарантии, что за семь их не станем злейшими врагами. У нас появится сотня возможностей приебаться друг к другу из-за мелочей, и обратно вернуться, переполненными ненавистью. Может, не стоит рисковать? Оставим всё, как есть? Или вернёмся к прежнему графику, станем друзьями, что встречаются раз в полгода или год, обсуждают массу новостей и снова расходятся? — Может, всё-таки рискнём? — подначивает Джулиан, зачерпывая полную ложку пасты и засовывая её в рот. Эдриан задумчиво жуёт, не давая ответа. Джулиан думает, что ему пришёл пиздец. Да ему вообще-то всегда пиздец, когда он находится рядом с Эдрианом. После признания в ванной комнате, в доме Нилана этот пиздец какой-то особенно пиздецовый. Паста слишком сладкая, почти приторная, хоть и вкусная. Он наливает в стакан воды и выпивает залпом. В этот раз набирает чуть меньше пасты. Так гораздо лучше. Всё ещё ждёт ответа, всё ещё ненавидит тягучее молчание. Оно такое же липкое и приторное, как паста. Его тоже хочется чем-то смыть, чтобы не действовало на нервы. — Те числа, которые ты предлагаешь, не подходят, — произносит, наконец, Эдриан. — Почему? — У меня съёмка для «Вог» запланирована. Не в моих правилах срывать подобные мероприятия. Не спрашивай, что они от меня хотят, и чем я им так приглянулся. У них номер о современном искусстве, вроде как решили, что я достоин пары разворотов. А по мне, так я и глянец... — он машет ладонью в воздухе, намекая на то, что эти два понятия на разных полюсах. Джулиан не согласен. Он, напротив, считает, что из Эдриана могла бы получиться отличная модель. Муза для большинства модельеров, специализирующихся на моде для мужчин. То, что Эдриан пишет картины, как приёмный отец, удивляет куда сильнее. — Можем выбрать удобное для тебя время. Или сократить время пребывания там дней до пяти. — Это тоже много. — Но уже не вечность. — Мне нужно подумать. — Хорошо, — моментально откликается Джулиан. — Думай. Сколько угодно. Я готов ждать ответа целую вечность. — То есть, неделю? — Нет. Настоящую вечность. — Главное — дать положительный ответ? Джулиан усмехается. Настала его очередь хранить молчание, ничего не отрицая и не подтверждая. Эдриан внимательно наблюдает за его руками, за тем, как изящная ложка кружит по поверхности тёмной массы, зачёрпывая, тянется за очередным тостом, но потом откладывает хлеб в сторону. — Почему ты ешь её ложкой? — задаёт максимально отвлечённый вопрос. — Почему нет? Законом не запрещено. — И всё же? — Так вкуснее. — Неужели? — Попробуй, — предлагают ему, набирая пасту на ложку и поднося к губам. Джулиан отлично помнит, что Эдриан довольно брезгливый, и есть с кем-то с одной ложки — всё равно, что предать свои идеалы. Эдриан переводит взгляд с него на ложку и обратно. Несколько раз, прежде чем действительно решается попробовать. — Да, — признаёт в итоге. — Так вкуснее. Джулиан прикрывает глаза, разрывая зрительный контакт. Ложечка опускается на стол. Над городом поднимается яркое солнце. Скоро жара станет невыносимой. Хорошо, что они успели пробежаться по парку до того, как город превратился в раскалённый ад. А теперь вместо того, чтобы наслаждаться здоровой едой поедают сладкую пасту ложками. Лучи медленно скользят по спине Джулиана, прислонившегося бедром к столешнице. Он думает, что ещё немного, и эти лучи окончательно его растопят, превратив в лужицу. Он думает... Много о чём. О том, что слишком часто сюда приходит. Слишком часто звонит. Слишком часто напоминает о себе. Но не может остановиться, пересмотреть взгляды на ситуацию, переиграть её. Не хочет. Всё, что было прежде, он готов стереть. Жалеет, что желание его неисполнимо. Зато это — звонки, сообщения, напоминания, встречи — ему необходимо. Это пусть остаётся. Добивает его не солнце. Добивают слова. — Не знаю, зачем я соглашаюсь, но давай полетим, куда ты там хотел. — В Лос-Анджелес, — выдыхает Джулиан. — В Лос-Анджелес, — эхом повторяет Эдриан.

-7-

От Эл-Эй до Вегаса около пяти часов на машине. Это близко. Очень. Особенно, если сравнивать с расстоянием до Нью-Йорка, находящегося на противоположном конце страны. Не то чтобы Джулиан причислял себя к числу суеверных людей, но когда самолёт заходит на посадку, он думает именно о близком расположении городов. Хмурится, понимая, что теперь идея не нравится и ему, хотя выбор на этот город пал не просто так. В конечном итоге, он сюда не ради праздных развлечений прилетел. Он прилетел работать. У него фит с ещё одной подопечной компании Эган, Авой Хёрд. У Авы — новый клип на их совместную песню, и этот клип делает команда калифорнийских специалистов, на своей территории. Съёмки планируется закончить за три дня. Ещё два остаются в запасе. Они отведены под отдых. Джулиану больше нравилась идея с четырьмя, но раз у Эдриана тоже съёмки, приходится корректировать график, принимая во внимание чужие интересы и потребности. На съёмочной площадке Эдриан появляется вместе с ним. В знакомом образе. С ног до головы в брендах. Очки — «Шанель», рубашка, на ярлычке которой знак того же модного дома. Рубашка — унисекс, вместо привычного воротника — бежевый бант, который завязывается под горлом. Укладка, так и быть, своими руками, что общей картины не портит. Он не мешается под ногами у членов съёмочной группы, не прыгает с фанатскими визгами вокруг Джулиана, просто внимательно, с искренним интересом наблюдает за рабочим процессом. Кажется, в Калифорнии не слишком интересуются современным искусством, во всяком случае, определённые личности, потому что Эдриана они не узнают. Он демонстративно их игнорирует, его занимает, волнует и будоражит только музыка. И результат коллаборации, о которой слышит впервые, потому что музыкой Авы он, в свою очередь, тоже не интересовался. У «Эган-медиа» немало проектов, он внимательно следит только за одним. Тем, который неразрывно связан с его собственной жизнью. У песни говорящее — для их ситуации — название. Музыка и лирика на совести давнего приятеля Авы, с которым она когда-то сама успешно коллабилась. До тех пор, пока он не ушёл со сцены. Эдриана невольно встряхивает, когда он впервые слышит текст, потому что узнаёт многое из их ситуации. Слишком. Многое. Пусть это и написано о ком угодно, но только не о них. У Джулиана не такая уж большая партия в самом треке, но его участие в клипе оговорено контрактом. Влюблённую пару играют приглашённые артисты, исполнители смотрят на них со стороны. Джулиан чувствует себя своеобразно в этих условиях. Он привык работать со своей командой и своими парнями, которые не меняются из года в год. Со своими текстами, в которую вкладывает огромную часть собственного «я», а не просто повторяет чужие слова. Он профессионал, конечно, потому потерянным в кадре не выглядит, но всё равно, в который раз приходит к выводу, что сольное творчество — не его стезя. Он был, есть и будет солистом «Чёрно-белых». Там где Нилан и остальные. Там, где в основе история знакомства с Эдрианом. Мёртвые белые бабочки, сделавшие начинающих музыкантов-неудачников знаменитостями. Участие в боях без правил и визитка на стеклянной столешнице, оставленная женщиной в красном пиджаке. Всё от того же дома «Шанель». — Это было чертовски утомительно, — признаётся, когда съёмки подходят к концу. — Но ты отлично держался, — говорит Эдриан, протягивая ему тумблер с кофе. Он снимает очки, взгляды снова пересекаются. Эдриан усмехается. Видимо, его тоже накрывает и без того настойчивыми воспоминаниями. О репетициях в барах, на которых ему доводилось присутствовать, грязных подсобках, паршивых инструментах, дышащих на ладан, не слишком радушной публике, что готова забросать начинающих огрызками, если им не придётся по душе исполненный со сцены кавер. О том, что теперь с Джулианом работают профи, переговоры о сотрудничестве с которыми нужно начинать за год до, собственно, сотрудничества. Потому что, в противном случае, времени у них не будет. — Знаешь... — начинает Эдриан. — Да? — Я тобой горжусь. Тобой. Ниланом. Всей группой. Вашими треками, продажами, наградами. И немного тем, что сам стоял у истоков. В какой-то мере. — Ты всё ещё нас слушаешь? — Не думаю, что есть нечто, способное оттолкнуть меня от ваших песен. Можешь считать меня одним из самых преданных любителей творчества. — Главное, чтобы эта любовь не переходила в нездоровый фанатизм. — Не волнуйся, я видел, до чего он доводит, — хмыкает Эдриан, хлопая себя по плечу. — В отличие от мистера Кэвилла, я решил тогда, что лучше отпущу тебя окончательно. Главное, чтобы в итоге это привело тебя к счастью. Торжественно обещаю, что постараюсь удержаться и не грохнуть солиста от переизбытка чувств. Иронизирует по поводу того, что могло стать реальной трагедией. Джулиан закусывает щёку, вспоминая свой спич, короткий, но пламенный. Относительно отсутствия перемен во мнении. Об отсутствии благодарности. О том, что попытка искупить грехи провалилась. — Спасибо, — произносит он. — С опозданием, но всё-таки. Не знаю, где бы был сейчас, если бы... — В земле. Или в урне, на камине тётушки Бренды. — Точно. — Что, и спорить не станешь? А как же доказательства того, что у тебя есть дар предвидения, ты всё заранее просчитал и уложил бы Кэвилла одной левой, подойди он к тебе. — Нет, не стану. Правда. Спасибо. Огромное. Эдриан смотрит на него непонимающим взглядом, потом усмехается. — Лучше поздно, чем никогда. Благодарности приняты, Синклер. Пара фраз, но Джулиана они обнадёживают. Он думает, что не всё потеряно. — Поехали домой. Я сегодня вкрай заебался, — говорит, допивая кофе. Эдриан не возражает. Если кто-то из них двоих и презирает бедность — как явление, с которым приходилось однажды сталкиваться, — то это именно Джулиан. Он ненавидит вспоминать дни, когда им с Ниланом приходилось экономить на всём, вплоть до воздуха, когда из кранов текла непригодная для питья вода, а ужин вынужденно делился с крысами. Он вспоминает о тех временах с содроганием, потому теперь предпочитает жить с комфортом. Именно поэтому в Калифорнии он не бронирует номера в отеле, на которых настаивает Эдриан, а арендует виллу. Его аргументы сводятся к тому, что в отеле делать нечего. — А на вилле есть? — Да. На вилле есть. — Ну-ну. — Просто хочу, чтобы рядом крутилось как можно меньшее количество людей, — признаётся Джулиан, озвучивая истинную причину. Дни съёмок насыщенные. Они его выматывают основательно. Поэтому первые две ночи он спит. Уснуть сегодня не получается. Возможно, для него слова Эдриана о гордости, словно укол адреналина. Возможно, не меньше он поражён собственными словами. И тем, что худо-бедно, но смог признать одну из ошибок. Не в голове, а вслух, неотрывно глядя на своего собеседника. Он выходит из душа, промакивая волосы полотенцем, и застывает у окна. У Эдриана вместо душа — бассейн. Он ныряет в воду, находясь под наблюдением, но едва ли зная об этом. Джулиан усмехается. Ещё немного, и ему, похоже, придётся возвращаться обратно в душ. Но уже не для того, чтобы вымыться, да и воду, наверное, придётся сделать похолоднее. Его личный то ли ад, то ли рай. Горячий, как Инферно. И сладкий, как неразбавленный ликёр. Ничего с годами не изменилось. Вообще ничего. Даже если настоящий Эдриан не похож на того, что создала фантазия, чувства к нему всё те же. Любовь-одержимость. Я-не-могу-без-тебя. Хотя отдаю себе отчёт в том, что без меня твоя жизнь сложилась бы куда лучше. Может, стала бы настоящей сказкой, если бы в ней не было меня. Джулиан всё-таки отступает от окна. Чтобы не смотреть неотрывно, не пялиться так откровенно, не думать и не возбуждаться от мыслей о человеке, к которому запрещено прикасаться. Может, после всего, что с ними и между ними было, это тупость беспросветная, но он себе действительно запрещает. Следующее утро они встречают на корте. Теннис, как замена пробежке. Эдриан, как выясняется, играет очень даже неплохо. Этого стоило ожидать. Не просто так ведь у него в шкафу завалялась форма для игры в большой теннис. Вряд ли он стал бы покупать экипировку только потому, что увидел на распродаже и не смог устоять перед соблазном. Они играют почти три часа без перерыва. Эдриан сдаётся первым. — Извини, но, кажется, я всё, — говорит, опуская ракетку и тяжело дыша. — Извиняю. Кажется, я тоже. Джулиан последние полчаса играет практически на автомате. Ему просто нравится наблюдать за игрой соперника, за тем, как тот обращается с ракеткой и как торжествующе улыбается, когда победа остаётся за ним. Азарт, азарт и ещё раз он же. У Эдриана раскрасневшиеся щёки и огонь возбуждения в глазах. Он вытирает пот со лба, волосы снова растрёпаны, и часть их выбивается из хвоста. — Значит, я вовремя. Иначе бы мы оба откинули копыта прямо на корте, — говорит Эдриан, пытаясь отдышаться. — Просто давно не играл. И соперников достойных давно не попадалось. Решил, что не стоит разбрасываться такими возможностями. Слишком увлёкся. — Хочешь, придумаю менее экстремальное развлечение? — Придумаешь или уже придумал? — Окей. Считай, что подловил. — Значит, уже. — Да. — Признай, Синклер, ты решительно настроен на убийство моей недокарьеры. И хочешь, чтобы я так и не написал больше ни одной картины. — Ты всё равно собирался покупать галерею и зарабатывать на чужой мазне. — А ты ускоряешь процесс? — Подталкиваю тебя к принятию решения. — Можно огласить весь список предложений? Меня терзают смутные сомнения, что у тебя всё распланировано до конца года. Или даже дальше. — Не так масштабно. Всего один пункт, но важный. — Что за пункт? — Свадьба Брук. — Твоей главной белой бабочки? — уточняет Эдриан. — Моя главная белая бабочка выглядит иначе, и кому, как не тебе, это знать. Не нужно быть экстрасенсом, чтобы понять, о ком речь. Да. Песня, созданная в его честь. Он — главная белая бабочка. Он, а не Брук. К счастью, живая, а не так, как в песне. — И ты даже ради приличия не сделаешь скорбный вид во время церемонии? Насколько помню, вы объявляли с ней помолвку, но так и не добрались до алтаря. — Никакой скорби. На этой свадьбе я буду самым счастливым. Чувствую себя так, словно выдаю замуж собственную дочь. Ну, или младшую сестрёнку. — Они не слишком торопятся? — На мой взгляд, нет. Они планировали торжество после завершения этого тура, вот и реализуют задуманное. — После свадьбы Брук останется в танцевальном коллективе? Или муж будет строго против? — Останется. Он совсем не возражает. — Не ревнует? Или безгранично доверяет, раз позволяет своей жене обжиматься с её бывшим? — Знает правду. — Это какую же? — Что это был пиар-роман, мы с Брук никогда не спали вместе, и вся история с помолвкой разворачивалась только ради того, чтобы зацепить другого человека. — Да? — Ответная реакция на твои отношения с итальяшкой, — презрительно цедит Джулиан. — У вас был роман, я решил показать, что у меня тоже всё в порядке на личном фронте, и жениться. О чём неоднократно сожалел. Хорошо, что до брака дело всё же не дошло. — Ты идиот, — говорит Эдриан. — Спасибо. Я знаю. — И я тоже идиот. — Это ещё почему? — Потому что порвал с таким мужиком, как Истон, променяв его на воспоминания о своей первой любви. Первой, последней и единственной. Он готов был терпеть все мои загоны, но ответить ему взаимностью я так и не смог. А жить с ним просто из принципа... Не хотелось, чтобы он от хорошего отношения перешёл к ненависти, так что бросить его было не самым неудачным решением. С точки зрения морали. Эдриан пьёт минеральную воду. Жадно. Шумно сглатывает. Видимо, после признания во рту пересохло. Остатки воды выливает себе на лицо. Джулиан привычно уже кусает губы, не зная, что сказать в ответ. Сопоставляет факты, проводит параллели. Приходит к определённым выводам. Когда они турились по Штатам, Эдриан уже был свободен. Не было никаких измен и игр на два фронта, не было свободных отношений. Моретти получил отставку, ему отказали. Сделали выбор, казавшийся Джулиану чем-то из области фантастики. Чтобы адвоката променяли на него? Разве такое возможно? В их ебанутой вселенной, созданной на двоих, очень даже возможно. — Мой психотерапевт считает... — Ты всё ещё к нему ходишь? — Стабильно, раз в неделю. Так вот, он считает, что стоит говорить открыто о том, что тебя угнетает, — признаётся Эдриан. — Не бояться и честно признаваться. Да, реакция собеседников не всегда будет радовать, но я получу определённый результат. Не придётся ломать голову над тем, что могло бы быть, если. Потому заранее прошу прощения. В ближайшее время ты можешь услышать от меня немалое количество самых разнообразных признаний. — Что ещё он тебе говорит? — Советует перестать убегать от прошлого и посмотреть в глаза своим страхам, — произносит Эдриан. То, что взгляд его в это время направлен непосредственно на Джулиана, символично и симптоматично. Но отнюдь не весело. — Твои страхи — это я? Поэтому ты так на меня смотришь? — интересуется он, застёгивая молнию на чехле и откладывая ракетку в сторону. — Нет, не ты. Нечто из того, чем ты владеешь и распоряжаешься. — Звучит очень интригующе! — Давай, пошути про свой член, — фыркает Эдриан, — и я скажу, что ты полный придурок. — Не собирался. Но я действительно не понимаю, о чём речь. — Дом твоего дяди. Дом искусства, в котором процветает оно, а всё остальное умирает, — поясняет Эдриан. — Мне хочется последовать рекомендациям, но я пока не уверен, что сумею это сделать. Вероятно, как-нибудь потом... — Я могу составить тебе компанию. Моральная поддержка, всё такое. — Актуальное предложение. Один бы я туда и не сунулся. — Хочешь открою тайну? — Давай. — Для меня это тоже своего рода дом страха. Я пытался поймать там тебя, но едва не словил передозу. Челси вправила мне мозги и отправила в клинику на лечение. С тех пор я ни разу в тот дом не возвращался. — Дерьмо, — отпускает лаконичный, но ёмкий комментарий Эдриан. — Оно самое. Ненавижу этот особняк и всё, что с ним связано. — Зачем тогда покупал? Пять с хуем миллионов, плюс нехилые налоговые отчисления за этого монстра. Деньги девать было некуда? — Хотел притащить тебя туда, прижать к полу в прихожей, в гостиной, в бассейне, в спальнях — во всех этих блядских комнатах, на музеи похожих, — и трахать до изнеможения. — А теперь не хочешь? — Не хочу. У меня приоритеты сменились. — Правда? Что сегодня в тренде? — Мечтаю однажды полить коридоры бензином и поджечь, чтобы он исчез к такой-то матери. — Поднести тебе полную канистру? Или чиркнуть спичкой? Выбирай, что ближе. С удовольствием помогу. — Оба варианта хороши.

-8-

Печально признавать, но Калифорния всё портит. Джулиану ужасно хочет ошибиться, но предчувствия, его посещавшие, не обманывают. Лос-Анджелес приносит с собой события, которых Джулиан предпочитал избегать. Именно здесь случается то, чего он не ожидал вовсе. Не держал в мыслях и даже в планы не включал. Всего одна случайность, и события двух месяцев стремительно перечёркиваются толстой чёрной линией. Как будто их и не было. Причиной разлада становятся не противоречия, возникшие у них с Эдрианом, а вмешательство со стороны. И гостья, приехавшая без приглашения, потому что отчаянно захотела повидаться. Это давняя тенденция. Джулиан знает прекрасно, что Эдриан и Бренда на одной территории ни за что не уживутся, а потому, по собственному желанию, не стал бы приглашать мать туда, где уже находится второй участник конфликта. Однако она здесь, смотрит на Эдриана и едва сдерживает ярость. Её ненависть и отторжение без труда прочитываются на лице. Джулиан думает о том, что ненависть Бренды родилась не на пустом месте, тому во многом поспособствовал он, не разобравшись в ситуации, как следует, но стремительно спустив всех собак на того, кого считал предателем. Если бы он держал рот на замке и не отправился лить сопли перед Ниланом, Бренда никогда не узнала бы о том, что Эдриан спал с Беном. Она бы продолжала считать его несчастным сироткой, нуждающимся в опеке. И, может быть, по доброте душевной, которая в ней периодически просыпается, кормила бы его выпечкой собственного приготовления, да присылала свитера из колючей шерсти к рождественским праздникам. Но поезд давно ушёл. Джулиан рассказал Нилану, Бренда услышала, и от её былой лояльности камня на камне не осталось. Отныне и навсегда Эдриан стал для неё главным источником проблем и подстилкой, заработавшей свои миллионы задницей. Переубеждать её бессмысленно. Бренда из числа тех людей, что однажды уверовав во что-то, продолжают хвататься за эту теорию до конца дней своих, а встречные аргументы слушать наотрез отказываются. Сначала Джулиан решает, что ему послышалось. Но чем ближе гостиная, тем громче голоса, тем напряжённее атмосфера. — Мама? — удивлённо спрашивает он, оказываясь там, где разве что молнии не сверкают. — Как ты здесь оказалась? — Хотела сделать тебе сюрприз, — говорит Бренда. — Твоя помощница была очень мила и подсказала, где я могу тебя отыскать. Правда, кое о чём она умолчала, так что здесь меня ждало неприятное открытие. — Я тоже счастлив был встретиться с вами, тётушка, — насмешливо цедит Эдриан, потирая запястья через ткань напульсников. У них с Джулианом был запланирован ещё один поход на корт, но мероприятие это необратимо накрывается пиздой. Эдриану не просто намекают, а активно дают понять, что ему здесь не место. Он может катиться на все четыре стороны, жалеть об этом никто, разумеется, не станет. Только пачку благодарностей выпишут. — Не волнуйтесь, я уже уезжаю, — хмыкает Эдриан, разбавляя наступившую тишину. — У меня тоже есть дела, и они не терпят отлагательств. Он не ждёт ответа. Взбегает по лестнице. В отдалении хлопает дверь его спальни. Джулиан прикрывает глаза, и тяжело вздыхает. Он не хотел, чтобы так получилось. Он надеялся, что совместные пять дней положат начало реальной оттепели в их отношениях, но они теперь не просто на одном месте топчутся. Они делают сразу десяток шагов назад, и мост под их ногами рушится. Джулиан не знает, что наговорили друг другу его мать и Эдриан, но примерно представляет. — Тем лучше, — произносит Бренда, устраивая сумочку на столе. — Что ты ему сказала? — спрашивает Джулиан, поворачиваясь к матери. Она выглядит невозмутимой и бесконечно уверенной в собственной правоте. Джулиана накрывает очередным флэшбэком из прошлого. День, когда хоронят Бенджамина, когда зачитывают завещание, и единственным наследником оказывается Эдриан. Тогда по дому тоже разносятся крики. Тогда на щеке Бренды остаётся след от ладони, а у Эдриана из носа льёт кровь. — Ровно то, что он заслужил. Похоже, кому-то показалось мало моего брата, и он решил взяться за тебя? Если так, то пусть знает, что у него ничего не выйдет. Спасти Бенджамина я не смогла, но моего мальчика этот выродок ни за что не получит. Может не вертеть здесь своей пользованной задницей, всё равно он обречён на провал. — Твой мальчик та ещё сволочь, — усмехается Джулиан. — И, знаешь, он сам как-нибудь разберётся, кто его получит, а кто — нет. — Не падай так низко, — советует Бренда. — Если он попытается тебя соблазнить... — Это я его соблазнил. Я. Я и только я. — Что? Вся её невозмутимость тает, будто грошовый грим под палящим солнцем. Губы уродливо кривятся. Вместо гневной отповеди — молчание. Видимо, пытается понять: правда — сказанное, или бьющая наотмашь ложь. Проверка на вшивость. — Я соблазнил его, — повторяет Джулиан. — Давно. Твой братец тогда ещё был жив. — Но... Как?.. — Закрой рот, мама, — произносит Джулиан. — Просто закрой рот. Вместо того чтобы подслушивать чужие разговоры и делать выводы, которые никому не интересны, занимайся своей жизнью. Он идёт наверх, оставляя Бренду в одиночестве. Знает прекрасно, что увидит. Но всё равно чувствует себя прескверно, обнаружив Эдриана, застёгивающего молнию на дорожной сумке. В качестве преграды — знакомые очки. Застывшая на лице маска непоколебимости и равнодушия — ответ на все вопросы. Не только Джулиан умеет говорить «без комментариев», пытаясь отделаться от повышенного внимания к своей персоне. Эдриан тоже владеет этим искусством в совершенстве. — Сбегаешь? — спрашивает Джулиан, преграждая дорогу. Закрывает дверь, прислоняется к ней спиной. Даёт понять, что таким способом из комнаты не выбраться. До тех пор, пока они не обсудят всё. Можно выпрыгнуть в окно, но это крайняя мера. Вряд ли Эдриан решится. У него съёмка для «Вог» в ближайшей перспективе. Он не сорвёт проект. — Можешь посчитать это побегом, — коротко отвечает Эдриан. — Переубедить не получится? — Я не останусь там, где мне не рады. — Но я... — Джулиан, ты не ребёнок. Ты знаешь, чем это грозит. Сам говорил, что я всегда порчу твои отношения с матерью. Давай на этот раз избежим того, что нам обоим не нравится. Я уеду, вы радуйтесь жизни. Я тоже буду радоваться, но вдали от любящей родственницы. — Эдриан. Джулиан чувствует себя потерянным. Проблемы действительно застают его врасплох. Приставляют к горлу нож. Эдриан снимает очки, покусывает дужку, пытаясь избавиться от нервозности. Присаживается на самый край кровати. — Не говори ей, как было на самом деле, — просит. — Не хочу, чтобы она знала правду. Всё равно не поверит, а я не собираюсь по секрету всему свету докладывать. Достаточно того, что знаешь ты. Договорились? — Обещаю. — Спасибо, — улыбается Эдриан, вновь надевая очки и перебрасывая сумку через плечо. — Идея отдыха была хороша, но, увы. Всё хорошее имеет свойство заканчиваться. — Это пространная фраза, или ты к чему-то подводишь? — уточняет Джулиан, чувствуя подвох. Просто теперь, внимательно относясь к другому человеку, прислушиваясь к нему, присматриваясь к реакциям, а не пропуская всё мимо, он замечает то, что прежде старательно бы проигнорировал. Не понял, упустил из вида. Эдриан уже определился с дальнейшими действиями, принял решение, от которого не планирует отступать. — Давай сделаем паузу, — говорит он. Эти слова невозможно трактовать по-разному. У них одно значение. То, от которого становится муторно. Добро пожаловать домой, Джулиан. Ты снова один, в самом начале пути. Теперь вы, правда, называете себя друзьями, а не заклятыми врагами, но от этого нихуя не легче. Друзья-встреча-раз-в-полгода. С ума сойти просто, какое счастье. Эдриан уезжает, оставляя Джулиана наедине с матерью. К поступку Бренды липнет всего одна характеристика. «Сюрприз не удался». Они с Джулианом ссорятся, половину ночи выясняя отношения. Вторую половину ночи Джулиан скандалит со своей помощницей, рассказавшей Бренде, где он находится, и как его найти. У него паршивое настроение, ему отчаянно хочется что-то разбить, сломать, уничтожить. Ему хочется заорать так, чтобы стёкла дрожали. Он ненавидит каждый миг этого дня. С того момента, как их с Эдрианом общество разбавила Бренда. В Нью-Йорк Джулиан возвращается в подавленном настроении. Давай сделаем паузу. Эдриан не дожидается ответа. Он сам её делает, игнорируя звонки и сообщения. — Я мог бы вынести с ноги двери в твоей студии, — произносит Джулиан, — а потом загреметь в участок за несанкционированное вторжение на частную территорию. Меня не пугает перспектива. Но я не стану этого делать. Я просто подожду, когда твои тараканы снова мигрируют куда-нибудь, и тебе станет скучно в одиночестве. Когда это случится, знай: я всегда готов с тобой поболтать. Так себе сообщение, думает он, обрывая звонок. Оно остаётся на автоответчике Эдриана. Быть может, он прослушает. Быть может, сотрёт. Планы, естественно, срываются. На свадьбу Брук Джулиан отправляется в одиночестве. Единственное, что остаётся неизменным — его реакция на торжество. Он искренне радуется за подругу. За то, что ей однажды хватило решимости и ума — разорвать помолвку с ним. Тем самым она спасла жизнь обоим. Точь-в-точь, как Эдриан, отправивший в отставку мистера Моретти со всеми его замечательными качествами личности. Джулиан пытается делать вид, что ему тоже весело, но... Говоря откровенно, он предпочёл бы оказаться сейчас в другом месте. Брук в свадебном платье выглядит потрясающе. Самая красивая невеста на свете. Кажется, так принято говорить? В данном случае, это не преувеличение. Она буквально светится от счастья. Её жених — тоже. Джулиан ловит себя на мысли о том, что немного — или сильно? — завидует обоим. Вообще-то он считает все эти ритуальные свадебные пляски чушью на постном масле и чистой воды формальностью. Не обязательно устраивать цирк, чтобы счастливо жить вместе. Не обязательно брать чужую фамилию. Не обязательно носиться с ворохом бумаг. Однако, глядя на Брук и её избранника, сегодня он представляет себя и Эдриана. Вместо Брук в белоснежном платье, Эдриан в белом костюме. Те же арки, украшенные цветами. Те же слова и клятвы. Это так романтично и так запредельно сладко, что его почти тошнит, но, блядь... Он совсем не против. Только гости ему не нужны. Хватит тихого торжества, разделённого на двоих. К концу вечера, когда холостяки устраивают битву за подвязку невесты, он стоит в отдалении и не пытается ничего ловить. Он не верит в приметы, он не собирается жениться, но по закону подлости невесомая кружевная тряпочка приземляется не куда-нибудь, а прямиком на его бокал, крепко зажатый в ладони. Самый краешек утопает в шампанском. Те, кто надеялся обрести семейное счастье благодаря приметам, разочарованно вздыхают. Джулиан усмехается. Он прячет подвязку в карман, залпом допивает шампанское и принимает стратегическое решение. Извинившись перед молодожёнами за то, что вынужден покинуть торжество, отправляется туда, где должен быть. Туда, куда давно хочет прийти, но почему-то продолжает играть по глупым правилам и выдерживает паузу, от которой его трясёт, колотит и наизнанку выворачивает. Он не знает, как прожил без Эдриана полгода. Тем более не понимает, как прожил без него целых семь лет. Точнее, понимает. И признаёт, что это были годы самого настоящего ада. Он будет конченым дебилом, если позволит истории повториться. Джулиан взлетает на нужный этаж по лестнице, игнорируя наличие лифта. Зажимает кнопку звонка. Он готов звонить всю ночь напролёт. Сидеть под дверью на коврике, подобно самой преданной в мире псине, смиренно ожидая, когда его пустят внутрь. Или всё-таки исполнить обещание и продемонстрировать умение — выносить двери с ноги, если потребуется. Но Эдриан ждать себя не заставляет. Не прячется. Не сбрасывает эсэмэс, состоящие из одного слова, где слово это — «уходи». Он открывает, убирает руку Джулиана от звонка и отходит в сторону, пропуская взбудораженного визитёра в квартиру. — У тебя такой вид, словно на свадьбу ворвались вооружённые автоматами люди, и ты — единственный выживший, — говорит Эдриан. — Пожалуйста, скажи, что я ошибаюсь, и у них там всё хорошо. — У них отлично. — Тогда что случилось? На нём знакомая футболка, знававшая лучшие времена, и такие же джинсы. Неудивительно. Он пытается что-то писать, потому и надевает барахло, которое не жалко испортить. Его пальцы снова в пятнах краски, одежда местами — тоже. — Сядь, — приказным тоном выдаёт Джулиан, указывая на банкетку, стоящую в прихожей. — Зачем? — Присядь, — повторяет он, и Эдриан опускается туда, откровенно ошарашенный таким напором. Джулиан всё ещё на адреналине. Он боится, что не сможет сделать то, что задумал. Не успеет сказать — решимость покинет его раньше. Руки подрагивают, когда он опускается на колени, достаёт из кармана подвязку невесты и пытается натянуть её на ногу Эдриана. Прямо так, поверх джинс. — Все эти приметы — полная херня, но раз уж так получилось, выходи за меня, — произносит возбуждённо. — Идиот, полегче! Ты мне со своим энтузиазмом сейчас ногу сломаешь! — Выходи за меня, — словно заведённый, повторяет Джулиан, дотягивая подвязку до середины бедра; кружева частично рвутся, штука явно не по размеру. — Соммервиль, Андерссон, кто угодно. Плевать, на какую фамилию ты теперь откликаешься. Просто выходи за меня. Эдриан обхватывает его лицо руками, оставляя на щеках следы ярких красок. Гладит большими пальцами уголки рта, смотрит пристально, прижимается лбом ко лбу Джулиана. Его дыхание — горячее, густое, сладкое, — явственно ощущается на губах. Адреналин идёт на спад, но всё ещё неплохо так гуляет по крови. — Синклер, ты ебанулся, — произносит Эдриан. — Слышишь меня? Ты окончательно и бесповоротно ебанулся, Синклер. После отстраняется и начинает хохотать. Джулиан пытается посмотреть на себя его глазами. Увидеть визитёра со стороны. Получается почти сразу, попытки так со второй или третьей. Он всё ещё стоит на коленях посреди прихожей. На Эдриане, поверх штанов, всё ещё надета подвязка. Собственные слова всё ещё как будто бы резонируют от стен и звучат в ушах. Это ни разу не романтично. Это могло бы ошарашить кого-нибудь неподготовленного. Но Эдриан видел столько всего, что подобными действиями его не напугать. Они не приводят его в ужас, но веселят. Он смеётся настолько заразительно, что Джулиан тоже не выдерживает и начинает ржать, закрывая лицо рукой. Он, кажется, ничего не может организовать и реализовать нормально. Даже предложение делает через задницу. Отсмеявшись, кладёт ладонь на колено Эдриану, сжимает чуть сильнее, чем прежде. Тот замолкает и пристально смотрит на Джулиана. — Отпустило? — иронично спрашивает Эдриан, пропуская сквозь пальцы чуть отросшие тёмные волосы, прилипшие ко лбу. — Нет. И не отпустит. — То есть? — Я серьёзно. — Твоя продюсер будет счастлива. — Плевать. — Фанатки ещё сильнее обрадуются. — Плевать. — А на что тебе не плевать? — Ты сам знаешь ответ. — Не боишься, что я, как мисс Сторм, возьму да и отвечу согласием? — Я вообще-то того и добиваюсь. — Из меня хреновый спутник жизни. — Из меня не лучше. И всё-таки. Выходи за меня.

-9-

Визит в дом, некогда принадлежавший Бенджамину Соммервилю, они наносят лишь с наступлением осени. Откладывают в долгий ящик, а потом обмениваются красноречивыми взглядами, спонтанно срываются с места. Едут туда, перестав сомневаться и ужасаться. Они оба хотят посмотреть в лицо своим страхам, вспомнить самые тёмные истории своих биографий, связанные с этим особняком, пережить их заново, будучи готовыми к испытаниям, и отпустить навсегда. Чтобы больше не угнетало, не отравляло, не доставляло дискомфорта. — Самое отвратительное место на земле, — говорит Эдриан, прикладываясь к стакану с кофе, с шумом втягивая напиток через трубочку, и глядя на особняк через лобовое стекло. В салоне шумно, играет музыка. Причём играет очень громко. Сомнительная терапия, попытка настроиться на решительные действия. Песня печальная и очень в тему. О девочке, пережившей насилие со стороны отца. Песня о девочке, которая однажды разбила об пол всех своих кукол, взяла последнюю спичку и спалила родной дом к чертям собачьим. Эдриан хотел бы сделать тоже самое. Джулиан, как показывает практика, с ним солидарен. Особняк всё ещё красив и величественен, как и в те дни, когда каждый из них впервые стоял у этих дверей. Один рассчитывал на поддержку, другого привели сюда, пообещав изменить жизнь до неузнаваемости. Обоих знатно обломали и повозили лицами по грязи. Эдриан чувствует себя вандалом, потому что на заднем сидении лежит бита. Это идея целиком и полностью принадлежит ему. Джулиан одобряет и без каких-либо колебаний разрешает уничтожить внутреннее убранство. — Слушай, в Детройте тебя бы любая уличная банда с руками оторвала. — Не верю. — Почему? — Им бы моя ориентация не вкатила. — Тогда мы могли бы создать свою банду. — Могли бы, но лучше пусть всё остаётся так, как есть. Я малюю картины, ты сияешь на сцене. К счастью, мы не в Детройте, — говорит Эдриан, отбрасывая последние сомнения и выходя из машины. С битой в руках он смотрится решительно и воинственно. Джулиан думает: если бы он знал об истинных причинах, заставивших Эдриана лечь под приёмного отца, смерть последнего могла быть куда более жестокой и кровавой. Возможно, он бы отбросил все свои принципы и записался в соучастники. Возможно, Эдриан, взвалив на себя это всё, избавил его от потенциального пребывания за решёткой. Он не был бы осторожен. Он бы пришил родственника, не думая о последствиях. Просто потому что. Сломал бы ему хребет, а себе — жизнь и карьеру. Особняк тонет в ночной мгле. Яркий свет, вспыхивающий в гостиной, бьёт по глазам. Здесь всё по-старому. Всё на своих местах. Разница с годами, когда был жив Бен, лишь в том, что сейчас на мебели внушительный слой пыли. Джулиан не платит за уборку, здесь нет штата прислуги, да и приходящего персонала тоже нет. Этот дом ему не нужен. Все идеи, с ним связанные, давно сгорели. Сегодня здесь всё настолько привычно в последний раз. Стоит подумать об этом, и тишину раскалывает звон. Эдриан бьёт по стеклянной столешнице, разнося её на множество мелких кусочков. Уничтожает статуэтки, сметает на пол подсвечники, сдирает занавески, разбивает цветочные горшки. Последние не жаль, о цветах Джулиан тоже не заботился, потому все они давно превратились в несчастные мумии. Эдриан забирается на диван, пытаясь достать до вычурно-колхозной люстры с сотнями подвесок. Снова звон, и в комнате — вполовину темнее. Вечеринка в аду. Смотри, чёртов призрак, что мы тебе приготовили. Мы уничтожим здесь всё, что ты создавал. Всё, что ты собирал. Всё, чем ты подчёркивал свой сомнительный вкус. Не будет этой мебели, не будет этих обоев. Ничего не будет. До последнего они действительно хотят сжечь этот дом. В итоге сходятся во мнении, что это глупо. Они его снова выставят на продажу. Получат от него всё, что хотели, и вышвырнут на торги. Им он больше не нужен. Эдриан в ярости, подгоняемый азартом, — зрелище, достойное внимание. Джулиана не пугает, но завораживает. Он стоит в дверях, на том самом месте, где когда-то стоял Эдриан, и жадно ловит каждый момент. Чувства настоящие, яркие, в чём-то безумные. Захватывает, заражает и восхищает. Осколки во все стороны. С каждым сломанным и разбитым предметом легче и приятнее. При взгляде на разбитый стол Джулиан ухмыляется. Он этот стол ненавидит искренне и отчаянно. Именно тут его поили чаем, за который он посчитал нужным расплатиться. Именно с этого стола снюхивал кокаин, когда едва не отправился на тот свет. Именно этот стол жаждал увидеть расколотым на несколько частей, но всё рука не поднималась. Эдриана, кажется, переполняет энергия. Человек-батарейка, настроенный на разрушительную деятельность. Когда с гостиной покончено, он швыряет биту на пол, равнодушно наблюдает за тем, как она катится к стене, и, повернувшись к Джулиану, улыбается. — Столько лет подряд мечтал это сделать. Теперь гештальт закрыт, — произносит удовлетворённо. — Спасибо за подарок. Купи этот особняк кто-то другой, я бы так никогда и не исполнил свою мечту. Если бы кто-то со стороны услышал их разговор, он бы наверняка подумал, что они сумасшедшие. И, может, был бы не так уж далёк от истины. Что-то такое в них действительно есть. Они этого даже не скрывают. Пока одни самозабвенно надрачивают на дома художников, писателей, музыкантов, сохранённых в первозданном виде для истории, они уничтожают. И чувствуют себя при этом охуенно. — Это была ещё одна наша общая мечта, — отвечает Джулиан, даря ответную улыбку. Ему искренне наплевать на сохранность интерьеров. Он и дом-то этот покупал с одной целью. Не ради того, чтобы обладать всем, что принадлежало Бену. А для того, чтобы однажды притащить сюда Эдриана и избавиться от своих воспоминаний-триггеров. Чтобы уничтожить мысли, разъедающие сознание, словно кислота, о том, что делал Бен, и не мог делать он сам. Теперь он думает, что подобный поступок был бы, в первую очередь, местью Эдриану. Только потом — Бенджамину. Когда он рассказывает о былых планах Эдриану, тот стойко переносит новость. Позднее они ещё раз возвращаются к этому разговору, как раз в тот вечер, когда звучит предложение о браке. Джулиан задаёт вопросы, Эдриан подтверждает его опасения. — Я всегда знал, что ты мудила, Синклер, — говорит, не скрывая усмешки, и задумчиво поглаживает края подвязки, которую почему-то не торопится снимать. Он не разочарован. Он подозревал нечто подобное. — Если бы ты купил особняк с другой целью, я бы усомнился в том, что это настоящий ты, а не твоя копия. — Хочешь врезать мне по роже за откровения? Эдриан качает головой. — Нет. В какой-то степени, я тебе за них благодарен. Знаешь, мой психотерапевт говорит... — Знаешь, в пизду твоего психотерапевта. Заебал. — Он туда с удовольствием сходит, — сообщает Эдриан, смеясь. — И кто посмел? Я или он? — Оба. — Может, тебе тоже на приём записаться? — Ни за что. Теперь, когда разрушительная миссия подошла к концу, Джулиан думает, что прежняя идея не так плоха. Правда, свой первозданный вид она теряет, трансформируясь в нечто иное. Ему хочется стремительно приблизиться к Эдриану. Схватить его в охапку, прижать к первой попавшейся стене. И, что скрывать, взять прямо здесь, посреди этой разрухи. На руинах прошлой жизни. Чтобы затем потянуть за руку и повести за собой в жизнь новую. Туда, где они не будут такими кретинами. Туда, где научатся понимать, слушать, слышать и — самое главное — доверять. У него тоже была когда-то мечта, у него тоже есть незакрытый гештальт. Воспоминания о сцене в бассейне, от которой воротит, несмотря на срок давности. Он хочет прижаться губами к этой шее, зацеловать её, оставляя десятки и сотни следов, думая о том, что Бенджамин ничего не сможет сделать. Никогда их не разделит, никогда не встанет между ними. Смотри, старая сука. Знай. Мы вместе, мы счастливы. Он хочет это сделать, но не уверен, что Эдриан согласится. Предложение тот в итоге не принимает, отказываясь от заключения брака, секса между ними по-прежнему нет. На подсознательном уровне Джулиан ощущает: они готовы вновь и вновь обжигаться друг о друга, как бы больно это не было, но медлят. Всё ещё надеются спастись, прикрываясь фальшивыми словами о дружбе. Которые всё чаще звучат лживо. Потому что они не друзья. Не друзья они ни разу. И никогда не смогут ими стать. Потому что нельзя друзей хотеть настолько. Не должно от друзей настолько крышу рвать. Не должно. Но рвёт. И он уже даже не пытается с этим бороться. Просто смиряется и окончательно капитулирует, размахивая белым флагом. Эдриан проявляет стойкость и пока держится. Но, кажется, он тоже близок к краю.

-10-

В бассейне полумрак. Вместо верхнего света они зажигают несколько светильников. Воды нет. Шезлонгов нет. Ничего нет. Пустое пространство. Они садятся прямо на пол, прислоняясь спинами к стене. Эдриан достаёт пачку сигарет и зажигалку. Он по-прежнему курит редко, от случая к случаю. Сегодня балует себя, наслаждается порцией никотина. — Твой дядюшка считал себя непобедимым, думал, что он вечен и всесилен, — говорит, выдыхая дым и прикрывая глаза. — Заботился о себе, как о самой большой драгоценности. При таком рвении он, наверное, должен был быть здоров, как бык, а в итоге выяснилось, что у него больное сердце и плохо стоящий хер. Вот досада, а. Когда я узнал о его проблемах, выход из положения сам собой нарисовался. Я знал, что сделаю это. Месяцем раньше, месяцем позже, но сделаю обязательно. Я не позволю ему жить после того, что он из меня и со мной сотворил. — Уверен, что хочешь об этом вспоминать и рассказывать? — спрашивает Джулиан. Он помнит, как слушал признание, сохранённое в плеере. Как по спине бежали мурашки, а дыхание то и дело спирало. Помнит, как тряслись руки, когда он наливал воду и запивал каждое предложение, потому что без воды сглотнуть не получалось. Он реально давился этими рассказами, поражаясь размаху чужой фантазии, извращённой и больной. — Да, — отвечает Эдриан. — Хочу рассказать тебе обо всём, не прячась за обезличенными записями. Хочу и могу это сделать. Бенджамин хотел, чтобы его все считали героем-любовником, способным и раком, и боком, и как угодно вообще, потому регулярно прибегал к помощи стимуляторов, наплевав на то, что сердце его эти препараты не особо любило. Для него был важен определённый имидж, он любил устраивать здесь оргии. Иногда он в них участвовал, иногда просто наблюдал. То, что у него всегда был немалый запас этих таблеток, сыграло мне на руку... Знаешь, есть ещё один секрет, которым я с тобой не поделился тогда. — И что это за секрет? Эдриан усмехается, опускает голову. Волосы закрывают лицо. Пепел падает прямо на пол. Джулиан напрягает фантазию. Мучительно подыскивает возможный ответ, но буксует. Он не знает. У него нет идей. Ни единой. — Я всех обманул, — говорит Эдриан. — И дело не в том, что я отправил этого урода на тот свет. Нет. Ты-то об этом сразу догадался. Но я не только отравил его. Было ещё кое-что. — Эдди, послушай, ты не обязан... — Обязан. Мне нужно об этом рассказать, иначе я так и буду мучиться, понимая, что долгое время тебя обманывал. — Хорошо, — сдаётся Джулиан. — Если так, то говори. Что там за страшный секрет? — На самом деле, он ничего мне не оставлял. — Что? Ответ поражает. Эти слова будто в спину толкают, заставляя идти вперёд. А впереди стена, и он, Джулиан, между этими поверхностями, будто шарик для пинг-понга. Туда-сюда. Признание удивляет, шокирует, бьёт под дых. — Что слышал, — хмыкает Эдриан. — Он ничего мне не оставлял. Меня не было в числе наследников Соммервиля. Там вообще никого из нас не было. Ни тебя, ни меня, ни Бренды. Все свои сбережения, картины, недвижимость он завещал всем тем шлюхам, что отплясывали на его вечеринках и изображали экстаз, когда в них тыкали вялым отростком. Несколько натурщиц и агент, занимавшаяся реализацией его творчества. Часть денег должна была уйти в благотворительные фонды. Мне не досталось бы ни цента. Я должен был сдохнуть где-нибудь под забором, прозябая в нищете. Грязному и пустому там было бы самое место. Я решил переиграть партию, установив свои правила. До сих пор удивлён, что у меня получилось. — И как тебе это удалось? — Так же, как и другим. Я подкупил адвоката и нотариуса. — Деньги откуда? — Добрая фея подарила. Сунула платиновую карточку под подушку и шепнула на ухо: «Пользуйся, малыш». — А если серьёзно? — Я написал картину, — смеётся Эдриан. — Нет, правда. Он ведь, когда от своих вечеринок и богемных приятелей отвлекался, вроде как пытался меня учить. Потом, когда я свой внутренний свет потерял, забил на это дело. А я продолжал развивать талант и понемногу совершенствоваться. Мы почти не разговаривали, он редко уделял мне внимание. Чем я и пользовался по полной программе. Написал картину, во многом похожую на те, что писал твой дядя. Полностью скопировал его стиль, и без сомнений поставил его подпись. Ни один эксперт, а полотно трём специалистам показывали, не усомнился, что творение принадлежит его кисти. А мне за эту мазню почти половину ляма налом отвалили. Просто нужно было знать, где искать покупателя. Эта женщина отчаянно жаждала заполучить картину Соммервиля в своё владение, но они однажды что-то не поделили, понятия не имею, что именно, и он поклялся: ни одно из его полотен не попадёт в её руки. Я нашёл способ связаться с ней и предложил свою помощь в посредничестве. Сказал, что папуля подарил мне картину, о которой никто не знает, ко дню рождения. Я готов продать. И назвал цену. Дрожал страшно, думал, она меня сразу пошлёт, но, нет, пронесло и повезло. Эти деньги позволили заплатить обоим специалистам аванс. Вскоре дядюшка Бенджи хватил лишнего, переборщил с возбуждающими таблетками, и его не стало. Ещё по паре миллионов из наследства ушло в карманы моих подельников. Остальное досталось мне. Сотрудничеством все остались довольны. Вот так. У меня, как видишь, полный набор. Вор, мошенник, убийца. А ты удивляешься, как я мог стащить медиатор из магазина. Признание не то чтобы шокирует, но удивляет, хотя до сегодняшнего дня Джулиан искренне верит, что его лимит изумления закончился во время прошлогодней рождественской недели. Однако, Эдриан — та ещё коробка с сюрпризом. Или ящик Пандоры, раз уж на него столько неприятностей свалилось в процессе движения к успеху. Вор, мошенник, убийца. Три составляющие для того, чтобы поймать неслабый такой шок. Джулиан не шокирован. Последнее он и, правда, знает с давних пор. Догадывается сразу, как только вскрываются обстоятельства смерти Бенджамина. Сопоставляет два и два. Но вместо того, чтобы бежать в полицию, указывая на преступника, держит рот на замке. — Неожиданно, — произносит он сейчас. — И только? — Я пока не знаю, что сказать, — честно признаётся Джулиан. — Зато я знаю, что могла бы сказать тётушка Бренда. У неё бы нашлась парочка обличительных речей об уличных потаскухах, что охотятся за деньгами. И конечно же считают, что в борьбе за благосостояние любые средства хороши. Не то чтобы она совсем уж неправа, но... — Она неправа. Эдриан усмехается. — Когда я только планировал всё это, а не взялся осуществлять, у меня мелькала мысль: разделить наследство на троих. Ей, тебе, мне. Я предложил этот вариант адвокату, а он сразу же его отмёл. И, на тот момент, сделал правильно. Все знали: Бенджамин ненавидит сестру и племянника настолько, что скорее сожжёт все сбережения, чем хотя бы цент им выделит. Он постоянно вам кости перемывал на своих вечеринках, постоянно об этом говорил. Никто бы не поверил в такой вариант завещания. На самом деле, я не собирался присваивать себе всё, до последнего цента. Я хотел исполнить твою мечту, но ты и сам отлично справился с поставленной задачей. Намного лучше, чем я. Для этого тебе не пришлось шагать по трупам и подделывать произведения искусства. — Звучит, как упрёк? Или мне показалось? — Ты снова разучился меня понимать, — усмехается Эдриан, давя окурок прямо об пол, потому что о пепельнице благополучно позабыл. — Какие упрёки? Я говорил об этом прежде и повторю ещё. Быть может, не единожды, а много-много раз. Я горжусь тобой, детка. Последнее слово из уст Эдриана каждый раз звучит непривычно, как будто иррационально. Джулиан не привык к подобным обращениям. Он притягивает Эдриана ближе, обнимая за плечи, сжимая ладонь на том месте, где остался шрам от ножа слетевшего с катушек фаната. Мягко поглаживает. Улыбается, чувствуя, как Эдриан не вырывается из объятий, а устраивает голову у него на плече. Волосы щекочут кожу. Джулиана пробирает от всего, что здесь сегодня происходило, от всего, что происходит в режиме реального времени. Он окончательно утверждается в мысли, что любит Эдриана, несмотря ни на что. Сколько бы ещё темноты, боли и страшных тайн тот не скрывал в себе, отношение к нему не изменится. И никуда не исчезнет эта одержимость, превратившая в пепел несколько лет их жизней. Она, как прогрессировала, так и продолжит прогрессировать. А он так и будет сдаваться, не пытаясь воевать с ней. — Разнести дом в щепки, хотя бы одну из его комнат, ту, где мы впервые встретились... Это было что-то невероятное, — произносит Эдриан, сжимая в пальцах край чужой толстовки. — Можешь считать меня на всю голову отбитым, но мысленно я почти кончил от мысли, что этот замок Синей Бороды разрушен. Гораздо круче, чем секс. — Смотря какой секс, — хмыкает Джулиан. — Раз на раз не приходится. — Круче, чем любой наш. За исключением разве что самого первого, — говорит Эдриан, отстраняясь немного и глядя на Джулиана с вызовом. — Вот он был прекрасен, всё остальное дерьмо я бы с радостью из памяти вычеркнул. Кроме самого первого. Джулиан хмыкает. Один неопытный юноша. Один юноша с опытом ниже среднего, и весь он приходится исключительно на девушек. Дешёвый гостиничный номер. Украденное бухло. Знаковая для них обоих фраза, прозвучавшая впервые, но не потерявшая актуальности и по сей день. Вдыхай меня, вгоняй меня под кожу... Ты пристрастился, Джулиан. Так и есть. Так всегда было. Так всегда будет. Что уж теперь отрицать. Против правды не пойдёшь. Неопытность им тогда не мешала, её перекрывали эмоции. Десятки раз в ином антураже — действительно — полное дерьмо, приправленное насилием и грязными разговорами. Не теми, что по взаимному согласию, а теми, когда хочется унизить и растоптать. Боль, разорванная в клочья одежда, разодранная кожа на плечах, кровь от укуса на вытатуированном цветке. Пощёчины, от которых звон в ушах стоит. Кровь на разбитых или прикушенных от отчаяния губах. Им нечего вспомнить, кроме самого первого секса. Последний тоже подкачал, хоть и без насилия, и по обоюдному согласию. Его портит воспоминание о фразе, прозвучавшей в самом конце. Дверь за твоей спиной, и всё такое. Джулиан прикладывается затылком о стену. Несильно, но несколько раз кряду. Пока он думает об этом, Эдриан не теряет времени даром и начинает осторожно проявлять инициативу. Его ладонь забирается под толстовку Джулиана, прижимается к коже, кончики пальцев поглаживают. Скользят ниже, к кромке джинсов. Дразнят. Распаляют. Подстёгивают воображение. — Хочешь, и твой гештальт закроем? — предлагает Эдриан. — Нет. Серьёзно. Хочешь? Странный вопрос. Как будто на него можно ответить отказом. Перед Джулианом стройными рядами картины мрачного прошлого, в котором он прогуливается по этим комнатам в гордом одиночестве, надеясь найти здесь что-то, способное создать иллюзию присутствия Эдриана. Чаще всего чем-то оказывается пакетик с совсем не волшебной пылью. Чаще всего всё заканчивается белой дорожкой на столешнице, кружащимся потолком, пальцами, что хватают воздух. Образом, что приходит ненадолго и вскоре растворяется, ничего не оставляя на память о себе. И он закидывается вновь, и вновь, и вновь. Потому что ему нужно больше, ещё больше этих образов, этого голоса, этих слов. И однажды закидывается так сильно, что едва не шагает за грань. Чёртов глюколов. Поверить, что Эдриан действительно рядом с ним, сложно. Почти невозможно. Он тянется, чтобы ущипнуть себя, потому что мысленно его будто назад откидывает. И он снова долбится сраной пылью, и этот образ скоро рассыплется на атомы, оставляя лишь чёрную пустоту. Но нет. Боль от щипка ощутима столь же явственно, как и прикосновение Эдриана. Как его дыхание на шее, как его губы, по ней скользящие, как чуть неровная кромка острых зубов, сжимающихся на мочке уха, как кончик приятно тёплого, влажного языка, что обозначает линию между губ, прежде чем проскользнуть внутрь. Эдриан давит на плечо, предлагая лечь на пол, и Джулиан поддаётся. Эдриан опускается сверху, гладит лицо Джулиана, очерчивает линию скул, спускается на шею, оттягивая в сторону ворот, скользит пальцами по ключицам. Вся инициатива почти полностью от него исходит, он соблазняет, методично и выверено. Чего в его действиях однозначно нет, так это агрессии и попытки как-то додавить. Он прекрасно знает, что нужно делать. Он делает. При этом молчит, но Джулиан и без слов всё воспринимает, как будто падают все существующие барьеры, и они напрямую считывают мысли друг друга. Соприкасаются не только кожей, но и сознанием. Он не сразу понимает, к чему всё идёт. Но, когда накрывает осознанием, не впадает в панику и не противится. Будь, что будет. Гори всё синим пламенем, как когда-то сказали ему, решительно стягивая с себя пиджак и бросая на пол. Эдриан не собирается принуждать и пытаться использовать насилие в качестве дополнительного инструмента. Ему не нужны доказательства того, что Джулиан физически сильнее. Он это прекрасно знает. Как знает и то, что Джулиан в состоянии остановить его, если что-то пойдёт не так, если ему что-то максимально не понравится. Пока Джулиан видит в его глазах лишь предложение попробовать именно так. В конце концов, они действительно никогда не пробовали, даже не пытались. И он понятия не имеет, что всё это время чувствовал Эдриан. Наверняка его ощущения во многом отличались. Полярно разные понятия. Я не буду думать о твоём комфорте и удовольствии, сделаю так, чтобы запомнилось надолго, чтобы тебе было больно и плохо, чтобы ты чувствовал себя грязью. Я сделаю всё так, чтобы у тебя остались только самые приятные ассоциации. Возможно, вначале будет не слишком приятно, но это не станет единственным воспоминанием о сегодняшней ночи. Эдриан не обещает ему первого, но предлагает второе. На мгновение в голову закрадываются сомнения в правильности собственного решения. Джулиан привык контролировать ситуацию, привык доминировать и вести. Несколько раз он почти готов отказаться от опрометчиво принятых условий. Сменить положение, подмяв Эдриана под себя и повторить то, что повторялось неоднократно. Развести эти бесконечно длинные ноги, забросить их себе на плечи или позволить обхватить себя ими за пояс, толкнуться в горячую, узкую дырку, наслаждаясь жаром податливой плоти и тем, как плотно она обхватывает. Почувствовать, как ведут по лопаткам ногти, смотреть на разметавшиеся по полу волосы, перехватывать взгляд, затянутый томной поволокой. Или всё-таки вновь оказаться на спине, потянуть Эдриана за собой и смотреть, как тот насаживается на его член, поднимаясь и вновь опускаясь. Как чувственно дрожат его ресницы, а губы приоткрываются, когда с них срываются стоны. Или имя. Его, только его, имя. Эдриан раздевает Джулиана, раздевается сам. Его дыхание скользит по коже, заводя не меньше чем прикосновения и поцелуи. Тёплое, но кажется, что обжигает не слабее открытого пламени. Эдриан не стремится уложиться в рекордно короткие сроки. Напротив, он никуда не спешит, нарочно медлит, заставляя изнывать от желания. — Не смотри, — бросает, словно насмехаясь над ситуацией прошлого. И Джулиан, широко распахнув глаза, пристально смотрит. Из принципа. Вначале ему кажется, что после этой фразы он неизбежно будет сравнивать и по привычке проводить параллели, но нет. Не сравнивает и не проводит. Эдриан подхватывает его ноги под коленями, заставляя широко развести их, склоняется к возбуждённому, твёрдому и мокрому от смазки члену, слизывает солоноватые капли, обхватывает губами, пропускает за щёку, дразнит языком. Он не читает мысли, конечно. Никто из них подобными навыками не обладает. Он просто знает, что Джулиан любит и за какой отсос готов душу продать. Если Джулиан готов выставить её на продажу, то Эдриан готов купить. Что активно доказывает. Или только выплатить аванс, потому что кончить Джулиану он всё-таки не даёт. Не сейчас. Не так. Когда его возбуждённый член скользит между ягодиц, не проникая внутрь, Джулиану хочется отползти. Сжать ноги, как можно сильнее. А лучше — сразу провалиться сквозь землю. Но он не дёргается и отодвинуться не пытается. Эдриан не засаживает ему сразу, не планирует устроить здесь кровавое шоу. Он просто водит по самому краю, играет на натянутых нервах, смотрит хитро, покусывает свои губы. Джулиан не спрашивает, откуда в карманах Эдриана взялись гондоны и смазка в одноразовой упаковке. Лишь отмечает это про себя и понимает, что мысли, связанные с этим домом и сексом на его территории были не только у него. — Будет немного больно, — произносит Эдриан, выцеловывая его подбородок, переходя к углу рта, а затем выдыхая в губы; и хотя слова о боли, по идее возбуждать не должны, Джулиана неплохо так встряхивает в предвкушении. — Будет мокро от чёртовой смазки, а ещё она хлюпает противно, но ты и сам это знаешь. Будет стыдно, потому что ты явно не привык кому-то давать, но ты кончишь, Синклер. И кончишь так, как никогда прежде. Я тебе обещаю. Ему не то, чтобы больно. Просто необычно и странно. Не отвратительно, но действительно немного стыдно, особенно, когда в него проталкивают только что им самим облизанные пальцы. Стыдно чуть сильнее, когда пальцы проезжаются по простате, и он впервые стонет. А затем дышит часто-часто и стонет уже громче, потому что Эдриан не ошибается. Эдриан знает, что нужно делать, чтобы он тёк и выл, и царапал ногтями по полу, и просил ещё. Его не травят тупыми комментариями о шлюхах, не шепчут, что он такой чувствительный, такая сладкая блядь, что до звона в яйцах хочется поскорее поставить его на четвереньки и трахнуть, как можно жёстче. Он сам знает, как выглядит со стороны. Он не нуждается в словах. Если он услышит что-то из этого, всё покатится под откос. Но слов нет. Есть только их дыхание и его стоны. Эдриан так долго его готовит, что он невольно подаётся вперёд, сам начинает насаживаться на пальцы, сам просит трахнуть его. Долго упрашивать не приходится. Эдриан хмыкает удовлетворённо. Хитрая, предусмотрительная дрянь, которая прекрасно знает, чего хочет. И знает, как этого добиться. Отличный манипулятор. Он действительно не пытается отыграться за прошлое. Не причиняет намеренно боли. Не врывается одним резким толчком. Кажется, когда они переспали впервые, Джулиан был куда более порывистым, поспешным и неосторожным. Эдриан совсем не такой. Выдержки обоим хватает ненадолго. Ладонь ложится на затылок, стискивая длинные светлые пряди. Джулиан тянет Эдриана ближе, с жадностью впивается в его рот поцелуем. Вылизывает, кусает. Ему не нравится эта ассоциация, она какая-то недоделанная, но вместе с тем — единственная правильная, верно отражающая реальное положение вещей. Ему хочется Эдриана сожрать. Съесть, выпить, ощутить его вкус на языке, вогнать его под кожу, вдохнуть. И больше не выдыхать. Размеренность катится в пропасть. Сдержанность — вместе с ней. Эдриан всё-таки засаживает ему, сильно, уверенно, но по-прежнему очень выверено. Кончает Джулиан первым, вжимаясь затылком в твёрдую поверхность пола, выстанывая что-то малоразборчивое в сладкий рот, покусывая припухшие губы. Эдриан всё ещё не, но вопреки ожиданиям он не долбится в отёкшее нутро, не портит впечатление. Не превращает яркий оргазм в смазанный, невнятный, испорченный болью. Он стягивает презерватив, проводит ладонью по своему члену, растирая смазку. Спустя мгновение, мокрая головка утыкается Джулиану в губы, скользит по ним. Нить смазки тянется от неё к губам. Они теперь пошло и глянцево блестят. Джулиан облизывается и считает до десяти. Затем берёт в рот, и Эдриан закрывает глаза, выдыхая шумно. Смотреть — выше его сил. Он хочет, чтобы это длилось дольше. Он знает, что если будет смотреть, кончит за пару секунд. Джулиан отсасывает ему и трахает пальцами. Ещё одна упаковка со смазкой приходится очень кстати. Эдриан не возражает. Ему нравится, когда Джулиан его трахает. Когда на теле остаются следы его пальцев, когда шея покрыта засосами. Просто ему хотелось разнообразия. Он его получает. Оно ему тоже нравится, не меньше. Не больше. Оно не хуже. Оно просто совсем-совсем другое. Эдриан упивается своими ощущениями. Это видно. Джулиан обожает смотреть на него, такого расслабленного, удовлетворённого, с чуть мечтательной улыбкой. Он нежно перебирает волосы Эдриана, массирует кожу головы лёгкими, плавными движениями и боится нарушить тишину. Думает о том, что для них почти традиция — расставаться. И такая же традиция — снова возвращаться в объятия друг друга. В первый раз это тянет на случайность, во второй уже пахнет закономерностью, третий раз — после предложения сделать паузу — теорию подтверждает. Проверять в четвёртый — выше его сил. Он надеется, что это больше не случится. Джулиан хочет видеть Эдриана счастливым. Не устраивать проверки чувствам и эмоциональные встряски себе. И больше никогда-никогда-никогда не расставаться.

-11-

Бьянка расхаживает по студии, скептически разглядывая новое полотно. Щурится, поправляет очки, то отходит к двери, то подходит к холсту. Смотрит то на него, то на Эдриана, перебирающего кисти, лежащие перед ним на столе. — Это действительно твоя работа? — спрашивает. Вопрос, конечно, нелепый. Более чем. Кто бы ещё мог это создать, если не Эдриан? Он пожимает плечами. — Не похоже? — Ни разу, — подтверждает Бьянка. — Если бы мне показали серию «Демонов», а потом это... Кстати, у нового полотна есть название? — Нет. Пока нет. Возможно, и не будет. — Так вот, если бы мне показали сначала серию твоих персональных страхов, а потом это творение, я бы не поверила, что у них один автор. Такой контраст. — И он тебе не нравится, верно? — Смотрится интересно, — признаётся Бьянка. — Но непривычно, потому я пока не могу сказать ничего конкретного. В любом случае, на картине стоит твоя подпись. А если на ней стоит твоя подпись, то она обязательно вызовет ажиотаж и будет продаваться по бешеной цене. После того, как ты отправил к чёрту все свои прежние наработки, каждое полотно тобой написанное, оценят раза в три дороже реальной стоимости. Потому что эксклюзив. Репродукции ты не продаёшь, оригиналы ты не продаёшь... — Куда ещё отправлять демонов, как не к нему? — усмехается Эдриан. Кисти разложены по местам. Эдриан вытирает ладони о тряпку и бросает её на подоконник. Закутывается в кардиган и смотрит в окно. Осень. Полноправная осень. Знакомые дожди, знакомая хмарь, нависшая над городом. Тяжёлые серые облака. Действительно, куда ещё отправлять своих демонов, если не в ад? Куда ещё отправлять своё прошлое, которое с этим самым адом прочно ассоциируется? Там, где они теперь находятся, им самое место. — Надеюсь, эту картину ты на продажу выставишь? — Ещё чего. Нет, конечно! Бьянка закатывает глаза. — В таком случае, я совершенно не понимаю, зачем тебе понадобился агент? — Чтобы занимался моим продвижением и организацией выставок, — отвечает Эдриан. — Так получилось, что я довольно тщеславен, и хочу, чтобы мои работы видело и знало, как можно большее количество людей. Но при этом совсем не хочу, чтобы эта мазня висела у них в домах. Как-то так. — И всё-таки, что ты пытался изобразить? — спрашивает Бьянка. Его новая картина — совсем не копия старой, несмотря на то, что у обеих немало общих элементов. Снова осколки зеркал, снова изломанные линии, снова размытые силуэты, ломающие решётки. Правда, теперь нет места мрачным тонам. Всё такое яркое и жизнерадостное, что у Бьянки в глазах рябит от многоцветности. Здесь нет блёсток, но зато ярко горят многочисленные звёзды. — Пусть критики придумают сами, что я хотел сказать данным творением. У них неплохо получается. Возможно, в этот раз они меня не разочаруют своими теориями. Может, кто-то из них даже угадает. — Ты неисправим, — замечает Бьянка. — За это меня твои фанатики-искусствопоклонники и любят, — парирует он. Крыть нечем. Действительно. Любят. Эдриан для многих из них загадка. Он не пытается разложить по полочкам, не распинается перед каждым желающим, какой смысл заложен в то или иное изображение. Он отделывается общими фразами и запускает механизм активных дискуссий. Каждый решает сам. Кто-то видит примитивную картинку, которая не стоит ни цента, о чём спешит сообщить в своей статье или на странице в социальной сети, кто-то ссыт кипятком и расписывает на десяток листов глубокий смысл, вложенный в картину. Посыл художника почитателям его таланта. Типичные синие занавески. Люди прислушиваются и к первым, и ко вторым. Резонанс. Лучшее, что может случиться с искусством. Хуже равнодушия в этой сфере ничего не бывает. Он не хочет, чтобы они знали, что так выглядит его свобода. Его счастье. Руины прежней жизни, из которых он вырывается, а не плутает по ним, словно неприкаянный призрак. Разбивает купол, под которым прожил столько лет, и летит туда, где светят монохромные звёзды. Одна определённая звезда. — Да, — соглашается Бьянка. — За это в том числе. Когда она покидает его квартиру, Эдриан тянется к телефону, проверяя. Несколько пропущенных звонков. Все от Джулиана. Недолго думая, он перезванивает. — У тебя есть планы на февраль следующего года? — интересуется Джулиан. — Февраль? Следующего года? Тебе не кажется, что ты забегаешь сильно вперёд? — Это не я, — хмыкает Джулиан. — Это организаторы «Грэмми». — Вы поедете на церемонию награждения? — удивляется Эдриан. Удивляется больше потому, что номинаций для «Чёрно-белых» не предвидится. Свои статуэтки они отхватили в начале года нынешнего, как лучшие рок-исполнители. А «Limitless» был признан лучшим альбомом. — Пока всё идёт к тому, что мы будем её вести. Конечно, если договор останется в силе. Вот и прикидываю, согласишься составить мне компанию или?.. «Грэмми» вручают в Эл-Эй, который теперь прочно ассоциируется с Брендой и её обличительными речами. Но... разве он не в состоянии посмотреть в глаза своим страхам? Рассмеяться им в лицо, отпустить прошлое и начать, наконец, жить не в половину сил. Не существовать, а действительно жить, наслаждаясь каждым моментом? — Поедем? — с надеждой спрашивает Джулиан. — Поедем, — отвечает Эдриан после непродолжительных раздумий и улыбается, забывая на мгновение о том, что Джулиан не видит его лица. Нет ничего невозможного. Эдриан в состоянии. И посмотреть, и рассмеяться. И стать счастливым, несмотря ни на что. Быть может, даже вопреки всему. Возможно, он ведёт себя максимально глупо, увязая по уши в этом человеке, в его делах, его мечтах и целях. Быть может, совершает ошибку, вновь засыпая в его объятиях и признаваясь ему в любви. Быть может, оступается и напрасно настолько крепко сжимает его ладонь в своей. Но... Он хочет верить в лучшее. Он впервые за долгое время вспоминает, что такое надежда, а не безграничное, беспросветное отчаяние. Отложив телефон в сторону, Эдриан снимает очки, по привычке покусывает дужку и пристально смотрит на свою новую картину. В наушниках поёт Крис Корнер. Нет больше эго Ничто не контролирует нас Безграничная свобода Завтра мы станем звёздной пылью... Эдриану кажется — он только что нашёл идеальное название для полотна. «Звёздная пыль» пишет на карточке, которую пристраивает на мольберте. Звёздная пыль... Быть может, завтра мы действительно станем звёздной пылью, думает он, но сегодня просто люби меня и наслаждайся каждой минутой, что у нас есть. Мы и так их слишком много потратили впустую.