Утешительный жест

— Ну что? — Ну всё. Рапунцель может вышить гладью карту мира, в полчаса напечь с дюжину вкуснейших шоколадных кексов и смастерить ловец снов из перьев от подушки и шнурка, но уж чего она точно не умеет делать, так это скрывать свои эмоции. Вот и сейчас в прозрачных сумерках августовской ночи, в отсветах электрического фонаря за окном она запирает входную дверь на ключ, скидывает с ног ботинки так, чтобы те звонко щелкнули о пол каблуками, такими непривычными, чересчур высокими для нее, приученной везде и всюду расхаживать босиком, распускает стянутые в узел волосы (дьявол, эти волосы), идёт в ванную, невзначай задев плечом примостившуюся у стены Кассандру, которую вовсе не нужно ни о чем просить вслух, тем более — дважды. Для Кэсс она вся как на ладони, бери не хочу. Откровенно говоря, не то чтобы Рапунцель в принципе пытается что-то скрывать. Она нетвердо стоит на ногах, вцепившись тоненькими пальчиками в край раковины, и бессмысленно упирается взглядом куда-то в пространство. Кассандра видит в зеркале её лицо с следами от потекшей туши и винно-красными губами. Она ловит свое отражение у нее за спиной и невольно сравнивает их друг с другом — на фоне Рапунцель, веснушчатой, ладненькой, с латунным золотом волос и бронзовой кожей, она смотрится не в пример бледнее, острее, резче, как тень, темная сторона, как фото в негативе. Подсветка на зеркале выхватывает из темноты уйму склянок, пузырьков, флаконов с духами и бутыльков от шампуня — никто из них не знает точно, что и кому изначально принадлежит, все вещи слишком давно стали одними на двоих. Свет преломляется на краях причудливо раскрашенных баночек, и Кэсс кажется, что глаза Рапунцель блестят так же тускло, как это граненое стекло. Ей ужасно не хочется выяснять, в чем на сей раз дело, и Кассандре вовсе не нужен дар предвидения, чтобы знать, что с этой затеей она заведомо обречена на провал. Не произошло ничего, что могло бы потребовать её вмешательства, она уверена, и все же оставлять Рапунцель в одиночестве на растерзание её собственным нелепым домыслам и предрассудкам кажется почти преступлением сейчас, и это определённо выше чьих бы то ни было сил, тем более — сил Кассандры. Разговоры ни к чему, они обе едва держаться на ногах: Кэсс — от пары бессонных ночей, Рапунцель — от пары бокалов чего-то очевидно алкогольного и груза ей одной известных разочарований. Она отворачивается от зеркала, встречаясь взглядом покрасневших глаз с Кассандрой, которая решает не размениваться понапрасну на дежурное сочувствие и бессмысленную жалость. Она бережно заправляет Рапунцель за ухо свесившуюся на лицо прядь волос и, откинув все неловкости, отмечает невесомой чередой поцелуев мысленную линию на её лице: губы — уголок губ — щека. Этот порыв сквозит такой невинной искренностью, что едва ли кто-то из них вспомнит о нем на утро как о чем-то, выходящем за рамки дозволенного. Кассандра украдкой надеется на то, что Рапунцель вообще не вспомнит. Ей стыдно признаться самой себе в том, что как бы она не хотела однажды, сгоряча и наплевав на возможные последствия, сделать все тайное явным, её по-прежнему до чертиков пугает риск потерять эту дружбу — такую уютную, по-детски нежную, но изживающую себя все больше с каждым днём, сколько бы она этому не противилась. — Избавьте меня от этих ненужных слез, ваше величество, — с усталой улыбкой тянет Кассандра, отстраняясь и стаскивая с верхней полки коробку с салфетками. Она приподнимает лицо Рапунцель за подбородок и несмелыми движениями стирает с её губ помаду. Рапунцель, послушная её прикосновениям, чуть приоткрывает рот и следит за тем, как Кассандра сосредоточенно сводит брови на переносице и щурится. Её это веселит, и она в силу привычки и выпитого спиртного не утруждает себя попыткой сдержать свои эмоции. Смех Рапунцель заставляет Кассандру замереть, и в эту секунду её берет такая горечь, что она сама бы сейчас с радостью бросилась в слезы, будь это в её характере. От усталости. От нетрезвого и глупого веселья Рапунцель. От того, как невыносимо все происходящее похоже на замкнутый круг. Да, Кассандре вовсе не придётся выяснять, в чем дело. Рапунцель, проснувшись завтра поутру, сама расскажет ей всё как есть, чмокнет в щеку и умчится печь печенье с предсказаниями или плести макраме или «ты знаешь, я давно хотела научиться играть на гавайской гитаре». В этом она вся. В непостоянности, несдержанности и импульсивности. В отсутствии границ между простым дружелюбием и флиртом. Во всепрощении и бесконечной доброте, перед которой не в силах устоять никто. Кассандра не знает человека, который любил бы её хоть вполовину так же сильно, как любит Рапунцель, и был вместе с тем настолько же безжалостен к ней. Кассандра не знает, как объяснить ей, что оделять своей заботой всех и каждого без разбора с таким видом, будто это что-то само собой разумеющееся, пустяк, ничего не значащая мелочь — жестоко, черт возьми, ибо где, где в таком случае пролегает эта проклятая граница между любовью и равнодушием? Где она, если ты готова раздробить своё чувство на части и пустить по ветру, раздать каждому встречному, как на дешевой распродаже, мол, мне оно не надо, забирайте, растаскивайте по кускам. О, какое благородство — ты её приручила, приласкала, обогрела, но не подумала о том, что в определённый момент ей станет мало быть просто одной из спасённых тобою пропащих душ? Это твой просчёт, твоё легкомыслие, твоя чертова вина. Конечно, Кассандра не вправе упрекать Рапунцель за то, что сама обманулась, позволив себе рассчитывать на что-то сверх дружбы. Конечно, она не вправе, но кому и когда от этого становилось легче? Кассандре хочется плакать, но по понятным причинам она этого не делает. Ей проще выплеснуть свою боль под видом злости. Чьими стараниями она вынуждена разгребать последствия чужой любовной драмы, будто ей своей мало? Кому сказать спасибо за очередную бессонную ночь? Фицерберту, конечно. За то, что отнял у них этот вечер, предложив Рапунцель «развеяться», за то, что напоил и наверняка наболтал ей обидных глупостей. За то, что так или иначе заставил саму Кассандру в который раз обратиться к мыслям о том, зачем все это было. За то, что вообще появился в жизни Рапунцель. Не будь его, все было бы иначе, правда? Не было бы. Кассандра знает, что Юджин лишь следствие, но не причина. Не он, так кто-нибудь ещё. — Хочешь, я его убью? — Кэсс, с ума сошла? Рапунцель отворачивается обратно к зеркалу, слабо смеясь над её словами, как над не слишком удачной шуткой, но Кассандра не внезапно и вполне осмысленно ловит себя на том, что действительно готова сделать это. Ей не нужен особый повод. Так ведь всем будет проще, да? Нет, не будет. Разумеется, нет. Это малодушие, ребячество, подмена понятий, и она не пойдёт на поводу у своих эмоций. Кассандра делает шаг вперёд и руками мягко оплетает Рапунцель поперёк груди, там, где под расшитым цветами сарафаном в клетке из рёбер тревожно заходится сердце. Прижимается щекой к тёплым, покрасневшим от загара плечам, и пытается убедить себя в том, что её порыв ни разу не больше, чем просто утешительный жест. Вся их дружба — один сплошной утешительный жест, благотворительность, святая жалость к угнетенному. Они давно в расчете, и Кассандра чувствует, что должна разорвать этот порочный круг. Она сделает это. Ещё секунда, ещё одно объятие, одна ночь и, может быть, утро, а потом все прекратится. Так она себе говорит. В который раз.