Благоговение

      — Гэгэ может прикоснуться, где пожелает, — снижая тон, на медленном выдохе-вдохе произносит Хуа Чэн. Уголки его губ обаятельно приподнимаются, темный взгляд окутывает лаской, приглашением и дозволенностью.       Се Лянь смущенно озирается по сторонам и нервно теребит пальцами край рукава верхних одежд.       — Где пожелаю? — с любопытством интересуется он, заполняя неловкость, висящую в воздухе, что расправляет свои прозрачные крылья и касается их обоих, подталкивает друг к другу, причитает: «Прикоснись, позволь ему, позволь себе, ты только прикоснись, дай ему и себе желанное, щекочущее нервы и сердца».       Сумерки сменяются густой чернотой, обволакивают маленький, скрипучий от старости и сырости монастырь Водных Каштанов, как бы говоря: «Зажги свечу, спустившийся с небес человек, не бойся, зажги и посмотри в глаза напротив». Се Лянь поднимается с колен, шурша одеждами в тишине, находит маленькую свечу, притаившуюся в углу на дощатом столе и, нащупав фитиль, медлит, не решаясь зажечь. Слушает звуки снаружи храма: сверчки напевают колыбельные, редкая цикада, что днем жужжала, продолжает свою непрекращающуюся мелодию.       Свеча загорается, освещает теплым, мягким светом монастырь, пламя трепещет от судорожного выдоха Се Ляня, что остерегается повернуться, возвратиться на место напротив чужих темных глаз, затягивающих в черноту зрачков притягательными обещаниями: «Тебе понравится, захочется большего, запретного обетом и моралью. Только прикоснись, проведи кончиками пальцев по лицу, ощути чужой лихорадочный, глубокий вдох и негласное — больше, сильнее, везде, не только руками, и губами, и к губам, к щекам. Только прикоснись».       Из раскрытого настежь окна доносятся ярчайшие запахи лета: аромат лаванды, сена, что в стоге сушится днем на солнце, собранное хозяйственными руками жителя деревни. Се Лянь на ватных ногах разворачивается лицом к Хуа Чэну, неспешно возвращается на циновку, усаживается в позе лотоса, ерзает. Расслабиться невозможно — руки и ноги напряжены, будто Се Лянь готов ринуться в бой. По спине мурашки ползут, прокладывая путь по позвоночнику-горному хребту. Внутри живота маленькие духи пляшут, топочут ногами, похлопывают в ладоши и кричат, распевают сорванными голосами: «Ты только прикоснись... Запомни это ощущение и вкус чужой кожи на языке, прикоснись к этим длинным — лишь на вид хрупким — пальцам. Проведи лаской, запястье возьми в плен и считай стук сердца, наверняка такой же неровный, как и твой. Ты только прикоснись».       Хуа Чэн, опираясь спиной о стену, молча следит за Се Лянем, ожидая, давая возможность выбора, первого шага, первого-не первого поцелуя. В глазах отражается пламя свечи. Ждет, ждет мотылька, что сгорит от чужой неправильности. Где заведено, чтобы мужчина целовал мужчину? Только там, где отец целует своего новорожденного сына в лоб, только там, за пределами маленького, скрипучего от старости монастыря. А тут — в этот темный, теплый вечер — мораль и обеты, навязанные правила, законы оставляют этих двоих наедине.       Пение птицы прерывает мысли своей тонкой, звучной мелодией: «Ты только прикоснись... Вдохни запах чужой, вдохни благоговение чужое, выдохни нежностью, что медом потечет по коже и растает у ног».       Он нервно облизывает губы, Хуа Чэн провожает взглядом судорожное движение языка и подается вперед к Се Ляню, еле-еле, будто страшась спугнуть, страшась разрушить атмосферу своим поведением, поспешностью.       — Позвольте, я покажу, — вопросом-утверждением делает шаг навстречу, а в глазах жгучее пламя затягивает серым дымом, истомой и тоской.       Се Лянь вздрагивает, но кивает. Хуа Чэн нежно прикасается к виску, еле ощутимо проводит пальцем ниже по щеке, к припухлой мочке уха, пятерней зарывается в волосы. Се Лянь боится дышать, распахивает глаза шире от недоверия к себе, от оклика сердца, что внутри грудной клетки споткнулось, остановилось, упало в темную глубину — к желудку, где маленькие духи пляшут свои безумные танцы.       Се Лянь пьянеет от близости. Хуа Чэн придвигается на коленях вплотную, роняет такое же пьяное и вопросительное шепотом:       — А губами можно?       «Можно все в этот темный, теплый вечер», — стрекочут сверчки за окном. «Можно все», — щебечет птица.       Се Лянь задыхается от хмельного шепота, не справляется со стуком сердца и танцами в желудке; стискивает рукав верхнего одеяния, мнет его, опасается, но отвечает тихое, застенчивое «да». И чужие губы касаются кромки уха, затем волос. Звучит шепот в тишине, медленный, вымаливающий что-то еще безумное:       — А зубами можно?       — Зубами? — глупо переспрашивает Се Лянь, расширив от недоумения глаза. — Это как? — Поворачивает голову, чтобы столкнуться подбородком о чужой подбородок, чтобы увидеть очень близко темный, горящий ярким пламенем взгляд, сулящий непозволительное и безрассудное.       На лице Хуа Чэна появляется улыбка, полная невысказанных обещаний. Следует ответ в виде легкого, влажного укуса за мочку уха, и еще одного у свода челюсти. Се Лянь не сдерживает тихого «ах», и отклоняет голову назад в бессознательном защитном жесте. Хуа Чэн, взбудораженный робостью, тянется за Се Лянем, кусает мягко за щеку и шепчет нетерпеливо в губы:       — А языком?       Се Лянь дышит часто-часто и поворачивается спиной к Хуа Чэну, молчит, зажмуривает глаза от вяжущего рот послевкусия, прикасается дрожащими пальцами к следам от укусов, и глохнет на миг, когда отвечает дрожащим голосом вопросом на вопрос:       — А можно мне?       Слышится нездоровое своей хрипотой согласие, одурманенное его — Се Ляня — смелостью «да».       Се Лянь раскрывает глаза, делает глубокий вдох и решительно поворачивается, бедром задевая чужое бедро, рукой хватается за крепкое плечо, и, не давая себе ни мгновения на раздумья, проводит языком по соблазнительно полным губам раз-другой. Отстраняется, боясь поднять глаза, ласкает шею, и дуреет, сходит с ума от вкуса терпкого, от запаха Хуа Чэна, от судорожного выдоха и просьбы такой же нездоровой, как и все остальное: «Ниже».       И Се Лянь покорно покрывает поцелуями беззащитное горло, осязая горячую кожу, осязая-слыша: «Еще ниже». Вопросы «как?» и «зачем?» тонут в глотке, когда трясущиеся от возбуждения руки Се Ляня пылко распахивают ворот верхних одежд Хуа Чэна, и язык оставляет свой влажный след до самых ключиц.       Хуа Чэн не сдерживает благодарного стона, увещевает шепотом: «Не останавливайся».       Содрогается криком, мольбой рассудок над побежденной моралью, ведь наедине, в теплый вечер, под пологом луны и россыпи звезд, в монастыре, кроткие поцелуи превращаются в дикие и резкие, сравнимые с голодом человека, что не прикасался к пище больше недели.       Се Лянь, подражая Хуа Чэну, кусает за шею, сначала на пробу, слегка, но, почувствовав взаимную дрожь от этого жеста, смыкает крепче зубы на коже, пьянея, испивая выдохи чужие, как жаждущий, потерянный в пустыне человек, нашедший живительный оазис.       — Сильнее, — доносится до его слуха хриплое требование и крупной дрожью по телу окатывает.       Он внимает просьбе и сдавливает зубы значительно сильнее, ощущая губами жилку, бьющуюся бешеным пульсом. Появляется зазорное желание впиться в кожу до крови, и, тревожась этой неуемной, мельтешащей мысли, Се Лянь поспешно отдаляется от привлекательной шеи, оставляя порочный след от зубов.       — Я... — спотыкается на слове, слыша сипотцу в собственном голосе, замолкает, кутаясь в стыд с головой, словно в шелка.       Хуа Чэн, наверняка, чутко внимающий всем словам и действиям Се Ляня, понимая необходимость, и, точно догадываясь, как Се Лянь стыдится своих чувств, хватает в крепкие объятья и, не давая опомниться, впивается в губы страстным поцелуем.       Се Ляню хочется крикнуть «остановись!» и «продолжай!», но изо рта вырываются лишь хриплые стоны, а тело уже не подчиняется рассудку. И голоса чужого-не чужого, бархатистого, звучного, глубиной своей темной... не слышно. Хуа Чэн молчит, притягивает Се Ляня за талию, усаживает к себе на колени. Се Лянь неловко путается в собственных одеждах, дышит нервно и поверхностно, когда чужая рука накрывает шею и тянет за повязку, скрывающую проклятую кангу. С каждым взмахом руки, Се Лянь судорожно сглатывает накопившуюся во рту слюну.       Когда ткань отбрасывают в сторону за ненадобностью, чужой язык одержимо обводит кангу, вылизывает ее. Се Лянь не сдерживает хнычущего тона:       — Сань Лан...       — Это все ничто, небо недостойно вас. Вы само совершенство, — утешает Хуа Чэн, доказывает, что вот — в руках его, божество. И лижет, кусает, целует жестко, с силой, оставляя поверх проклятой метки свои, что позже нальются багряностью и синевой.       Се Лянь, как ни силился позже вспомнить, как он оказался под Хуа Чэном — не вспомнит. Не вспомнит, как обмяк, как чужие руки с благоговением сняли одежду, не вспомнит, как Хуа Чэн впитывал взглядом изгибы бедер, стройных ног.       Хуа Чэн обхватывает ладонью голень, а творящий немыслимый блуд язык проводит по стопе, Се Лянь, оторопев от увиденного распутства, скребет ногтями по циновке, приподнимается на локтях, возмущенно выкрикивает:       — Не надо!       — Почему? Я не достоин коснуться ног божества?       — Что? Это все не так... Они же грязные!       Ответ ему — томная ухмылка, затянутый поволокой взгляд, и язык, что выводит влажные узоры на чувствительной стопе. Хуа Чэн посасывает пальцы с неприкрытым наслаждением, бесцеремонно покусывает, водит носом по коже, вдыхая запах. Се Ляню оставалось лишь стенать, скулить и закрывать руками лицо от стыда и угрызений совести.       Когда большой палец его ноги с громким, пошлым — в этой тиши — причмокиванием лижут, как нечто вкусное и долгожданное, Се Лянь не сдерживает протяжного низкого, беспомощного стона. Кровь в жилах закипает, обжигая страстью, в паху ноет от сладострастного чувства. Тело требует «еще!» и «пожалуйста, не прекращай».       Он вздрагивает, когда до слуха доносится лишенный связности, отрывочный, захлебывающийся голос:       — Гэгэ нравится?.. Большего... вы хотите большего?       Дыхание сбивается с ритма, страх и смущение обвязывают крепкими путами горло — ни вымолвить, ни крикнуть. Се Лянь задыхается от смешанных ощущений, чужих ласк, явного поклонения, что мучительно сладко оседает в паху и требует свое «еще!» и «пожалуйста, не прекращай».       — Я хочу услышать ответ, — Хуа Чэн мажет языком по проклятой канге на лодыжке. — Остановите меня. — Прижимается лбом к ноге Се Ляня и почти рычит от обуревающих его чувств. — Или скажите «да».       С колотящимся сердцем, Се Лянь отвечает на выдохе слабое, почти беззвучное «да». И Хуа Чэн склоняется ниже, льнет губами ко внутренней стороне бедер, руками обхватывает колени Се Ляня, раздвигает их шире.       Мораль? Глас совести? Путь самосовершенствования? Все перестает существовать в тот миг, когда горячий язык проводит вдоль напряженного и пульсирующего члена. Все вокруг становится незначительным, когда стон Хуа Чэна перекликается с его собственным, а ноги дрожат от ранее неизвестного, неизученного наслаждения.       Хуа Чэн осторожничает: аккуратно вбирает внутрь влажного, теплого рта его член, царапает слегка зубами, насаживается ниже, проталкивая его глубже в горло. Се Лянь боится убрать руки от лица, боится увидеть развратную картину перед глазами. Он лишь осязает прикосновение волос Хуа Чэна к бедрам, его поверхностное дыхание и нежность, так не вяжущуюся с прошлым требованием, передающуюся через кончики пальцев, проникающую под кожу.       Се Лянь тихо стонет, перебивая сверчков, что напевают колыбельные снаружи монастыря; взахлеб просит, умоляет о продолжении любовной пытки. Лишь когда внутри тела что-то сжимается, обрывается под напряжением и падает брызгами семени на живот, а нега разливается вместе с пылающей кровью, циркулируя внутри по венам, Се Лянь раскрывает рот в беззвучном крике. Слабо трясущиеся от сосредоточенности руки опускаются с лица, Се Лянь раскрывает отяжелевшие веки и изумленно наблюдает, как Хуа Чэн благоговейно, с обожанием и отчаянным голодом слизывает капли семени с живота. Как его прекрасное лицо пачкается, когда он трется носом о лобок, вдыхая запах пота и мускуса.       — Разве так можно? — через какое-то время задаёт вопрос Се Лянь, мучающий его на протяжении всего вечера.       Хуа Чэн медленно поднимает взгляд, и дурман застилает его глаза, а голос бархатистый, звучный, глубиной своей темной произносит такое свободное в своей истине:       — Можно все. — И Хуа Чэн проводит пальцами едва весомо по животу, выше, по груди, еще выше, теплым прикосновением ложась на шею. — Запретов нет.