четырнадцать недель тишины

У Феликса всегда происходит черт знает что. У Феликса всегда, в с е г д а что-то п р о и с х о д и т, и он происходит сам, постоянно, без перерывов и без устали. Феликса бесконечно много, и всё его естество словно ежеминутно переживает очередной большой взрыв, прекрасный в своей мистической красоте. Ни секунды покоя, ни минуты скуки. Феликс словно боится потерять вкус жизни, будто бы если он не будет жрать её гигантскими кусками, толком не пережевывая, она, жизнь - перестанет быть правдой, или просто остановится. Остановится навсегда. Поэтому он вечно спешит, и эмоций в нём настолько много, что окружающим впору захлебываться, как слишком сильным встречным ветром. Феликс вечно то смеется, то плачет, то с кем-то дружит, то обижается на кого-то, выдумывает какие-то невероятные глупости про жизнь, свою, или вообще, и верит во всё выдуманное, и живет этим, принимая за истину в первой инстанции. У Феликса ворох совершенно непонятных друзей и подружек, он любит танцы и ненавидит спорт, но упорно бегает по утрам и вечерам, хотя почти не танцует - не успевает. Феликс может расплакаться, увидев кролика по телеку, но, при этом, может совершенно спокойно пройти мимо человека, которому только что разбил сердце. И да, сердца он разбивает по несколько штук в месяц, и толком не понимает этого. Просто тянет на очередное признание «ой, прости, но я совсем тебя не люблю», и тут же обольстительно (бестолково!) улыбается кому-то другому. Феликс весь - идиотизм и нежность, он восхитительная глупышка, при этом умеющая найти подход к совершенно любому человеку, в любом его состоянии. Если только этот человек в него, Феликса, не влюблен. Влюбленность сбивает внутренний компас Феликса, размагничивает его, и всё летит в тартарары. У Феликса постоянно что-то происходит, он то смеётся, то плачет, делает какие-то восхитительные глупости, дружит, любит, восхищается, пытается строить из себя холодную злючку (это ужасно смешно, если честно), просто происходит. Просто ж и в ё т. Нет, Чан не плачет. Бан Чан не плачет, потому что он взрослый, потому что забыл оставить в себе место слезам, забив себя музыкой, мечтами, путешествиями, скучными взрослыми обязанностями, ответственностью, совсем немногочисленными, но прочными связями, идиотскими и откровенно провальными, но живучими надеждами. Надежда - глупое чувство, как сказал один из великих. Очень глупое, очень опасное, но очень живучее. А Чан, как бы ни старался быть взрослым, хотя бы в мыслях и стремлениях, - настоящий романтик, и вот эти вот надежды на несбыточное, заветное, невероятное - те самые черепахи, на которых держится весь мир. На которых сверху - смысл и суть, ожидания и обещания, горести и радости. Чан смотрит на Феликса, и ему хочется плакать. Черт его знает, почему, почему так вдруг. Смотрел же, несколько лет смотрел, а потом вдруг не смог, просто перестал мочь. И испытать бы счастье, такое заветное с запредельно далеких шестнадцати, пусть бы сердце ликовало... а Чан только хмурит брови и сжимает пальцы в беспокойные кулаки. У Феликса вечно что-то происходит. Он влетает в комнату для отдыха на третьем этаже общежития, сияя, как чертова лампочка. Озирается по сторонам, вертит глупой головой, в поисках того, с кем можно поделиться своим счастьем. Хан Джисон - человек хороший, если не считать, что не «хороший» и не «человек». Он ловит голодный взгляд своего однокурсника и тут же кивает в сторону глубокого потрепанного дивана, удобного, как райское облако, на котором, только почуяв несущееся на всех парах счастье, спрятался Бан Чан. Джисон кивает на диван, мол «там вон - твой верный слушатель», Чан закатывает глаза и ненавидит, а Феликс тут же сбавляет количество люменов своего свечения, обращается котеночком и осторожно подходит к дивану. - М? - спрашивает Чан, безуспешно иммитируя с трудом разлепляемые глаза. - Ты чего? Феликс закусывает губу в широкой улыбке, и теперь больше похож не на котенка, а на щенка, потому что щенки бестолковее. - Джинни. - Что «Джинни»? - Приедет. Хён, хён, завтра Джинни приедет! Ко мне, на целую неделю! Представляешь? Я уже даже с коммендантом договорился, и Джинни сможет оставаться в моей комнате, потому что Сынмини уехал на каникулы к бабушке, и я остался в комнате один, но я буду не один, потому что Джинни разрешили, и поэтому целую неделю... Чан резко садится и поднимает руку ладонью вперед, как бы отождествляя требование заткнуться, но исключая грубые слова. - Просто скажи, я должен знать, кто это, или это очередная стопятьсотая подружка из интернетов, с которой ты, безусловно, в очень особенных отношениях, как всегда? Чан кусается, кусает первым, потому что он не железный. Нежелезный человек. Феликс тут же куксится, но, впрочем, не дольше пары секунд. Через эти две секунды он хлопает глазами и принимается сиять с новой силой. - Я тебе о нем не рассказывал, ну может и рассказывал, но совсем немножко, ты мог и не запомнить, мы с ним дружим уже год, или дольше, но тебе, наверное, не очень интересно, из-за чего, так что я не буду загружать тебе голову, просто я очень рад, что он, наконец, ко мне приедет! И мы будем говорить все ночи напролёт, и сделаем кучу фоток, и вообще... - М, - тихо тянет Чан, - так это «он». - Ну конечно, ты знаешь, я с девушками не очень-то дружу, мне просто нравится смотреть, как они танцуют, какие они милые, и все эти платьица... а дружить с ними мне не очень интересно. - С девушками, особенно, с миленькими и в платьицах, надо не дружить, а встречаться. Феликс корчит непередаваемо смешную мордашку, словно он - маленький ребеночек, которому вместо картошки фри подсунули тушеные брокколи. Даже Джисон тихо прыскает, глядя на это великолепие, на миг оторвавшись от очередной новой любимой игры в телефоне. Феликс Чану никогда прямо не говорил, что предпочитает парней, но это как-то и так понятно, так что да, Чан ревнует. Что вообще за Джинни, и что за имя тупое, господи, Феликс ванильнее ванильного сиропа. Потом Феликс выкладывает в инсту фоточку, где его дурацкая длиннопалая лемурья ладонь сжимает какой-то шедевр евгеники, в том смысле, что рука, за которую он держится на фотографии, красива настолько, что у Чана физически начинает болеть голова. Подпись к фото повествует о чем-то супер-дупер ванильном и сладком, Чан кривится, словно выпил целую чашку соевого соуса для супа залпом. Джисон смотрит на Чана так, словно что-то понимает, но пока, слава богу, молчит. Потому что Джисон действительно лучший друг, но, как говорится, у всех свои недостатки: разговоры о любви и всём вот таком прочем - не его конёк. Настолько, что он позиционирует себя асексуалом и аскетом от романтики, и чувствует себя при этом превосходно. И не то, чтобы Чан не хотел загружать его, или, например, так сильно боялся осуждения со стороны лучшего друга (но он боится, к слову, чуть ли не больше всего на свете), просто для него всё это слишком важно (за счёт процента занятой этой проблемой оперативки), а для Джисона - слишком не, вот и получится бесполезно и грустно, если он начнет говорить. Джисон будет чувствовать себя неловко от того, что не может толком поддержать, а Чан - от того, что, в какой раз, не вписывается в джисоновы стандарты «правильного». Чан - неправильный. Феликс безмерно красивый. Он настолько красивый, насколько это вообще возможно. Хотя нет, намного сильнее. Его красота какая-то изумительно особенная, ни в ком не повторяющаяся, такая, что спорить с ней невозможно. Чану кажется только, что все видят лишь часть этой красоты, верхушку айсберга; а сам он видит всё-всё, до последней черточки: крохотный изгиб уголков губ в улыбке, идеальную форму верхних клыков, трогательно загнутые реснички, что ближе к уголкам отдают какой-то неуловимой медью, мягкие подушечки пальцев, как розовые кошачьи пятки, изумительную в каждой линии грудь, красивую даже под футболкой, трогательные ямочки под коленками, легкую косолапость... Феликс носит самые банальные украшения, но на нем они смотрятся, как бриллианты на истинной принцессе, и весь он - такая принцесса, что с ума сойти недолго. Чан видит в Феликсе все эти вещи и, если честно, у м и р а е т от того, как много места чужая красота занимает в нем самом. Если бы кто спросил Чана «что в тебе самое красивое на твой вкус?», он, не раздумывая ни мгновения, уверенно ответил бы «Феликс». А потом сгорел бы со стыда, и умер бы уже, наконец. Феликс происходит вокруг, бесконечно, всегда, кажется, навсегда. Феликс словно бы любит жизнь (Чан в таком не особо разбирается, если уж на чистоту), по крайней мере, из него сыплется неисчисляемое количество этих «я люблю», что зачастую приводит Чана в ступор. Вопрос в том, у кого проблемы с объемами сердца: у Чана, или у самого Феликса. Феликс говорит о своём Хёнджине, это не считая того, что у него есть Сынмин в роли лучшей подружки, и ещё какой-то Чонин, и ещё, и ещё - Чан не запоминает имен, просто не в состоянии. Он любит Феликса как-то очень по-настоящему, очень глубоко и очень трусливо. Да, трусливо. Себя Чан ненавидит. Он мастер-фломастер улыбаться и дурковать (хвала небесам, что Джисон предпочитает иметь дело с тем, что ему дают, и не занимается систематическим разбиванием чановых иллюзий насчёт правдоподобности своей игры в весёлого человека), к тому же, он довольно легко отвлекается, хоть и ненадолго. Чан смотрит в зеркало, и каждый раз кривится от отвращения. Он трогает свое тело, далеко не самое паршивое из тех, что бывают (в конце концов, у него широкие плечи, и ноги ничего), и лицо непроизвольно обретает выражение брезгливого отвращения. Да, он, наверное, не уродливый, но что-то в нем такое есть, от чего он «не то». Его окружают красивые люди, действительно красивые люди, и это, если честно, постоянно так мучает. Чан словно бы вынужденно сравнивает себя с другими: у Джисона куда более длинные и изящные пальцы; у Феликса улыбка невероятная, а Чан просто предпочитает не улыбаться, потому что это зрелище не для слабонервных; Уджин такой очаровательный, что выноси святых; даже смешной коротышка Чанбин, что учится на танцевальном и читает рэп, и тот обладает каким-то непонятным обаянием. Хенджин этот, судя по фотографиям в инстаграме Феликса, красив во всем, в каждой черточке, его, кажется, даже прыщами не испортишь, и Чан тут как бы всё. Лет в шестнадцать он считал себя очень даже. Находил в себе много привлекательного, и окружающие видели это тоже. Теперь, когда ему ровно полпути до пятидесяти, зеркало - главный враг. Впрочем, проблем хватает и без глупой этой стекляхи: чрезмерно длинные руки заметны и так, ужасно огромный нос, занимающий все лицо - тем паче; несуразные ноги, слишком широкие плечи, на которых не сидит вообще никакая одежда, и, самое ужасное (после носа) - эти супер убогие, просто отвратительные кудри, с которыми невозможно сделать просто ни-че-го. Чан умеет смеяться над собой, поэтому он красит волосы во все возможные оттенки блонда, и зачастую обходится без укладки, оставляя их пушиться кучевым облаком надо лбом. Джисон говорит «зато, тебя ни с кем не перепутаешь, из-за эдакой шевелюры». Джисон отмечает только те фотки, на которых Чан «смешной». Где у него глупое выражение, специально, или ненароком скорченные рожи. Это действительно выглядит смешно, и Чан смеётся, правда смеётся, просто это немного ранит. Чан запрещает себе ненавидеть. Он знает очень много очень важных вещей, учит им Джисона, когда у того сложные времена, учит им бестолкового крошку Феликса, в такие моменты глядящего Чану в рот, словно пытаясь понять, где зарождаются его слова, но кивающего так, что делается безоговорочно ясно: он ничего не понимает. Чан знает миллиард важных вещей про любовь к себе, про веру в свои силы, про материальность мыслей, про правильность запросов, про добрые силы вселенной, которые исполнят всё, если ты только достаточно искренне захочешь... он говорит обо всех этих вещах так, что и слепому будет заметно, как пламенеет его горячее доброе сердце, под завязку наполненное надеждами на несбыточное. И сам не верит ни единому своему слову. Точнее - верит, безоговорочно верит, да только не примеряет их на себя. Словно знает: его дело всё это нести людям, и вовсе не обязательно испытывать это самому. Несущие людям Бога не видели его сами, но от этого их вера ничуть не менее искренна. Впрочем, Чан несет, даже не веруя. Чан любит Феликса так сильно, господи, так оглушительно сильно. Не то, чтобы Чан был идиотом, но... он идиот, да, самый безнадежный идиот во вселенной. Он любит Феликса, и ненавидит себя за это так сильно. И дело не в каких-то там принципах или убеждениях, просто всё это изначально провально, а ему уже к тридцати, и нужно думать о будущем. Чан всё ждёт, каждый день ждёт, что встретит её - свою единственную и неповторимую, самую лучшую в мире девушку, женится на ней, она подарит ему детишек, и всё такое прочее. И будет семья, и не останется внутри места всякой чепухе, потому что всё станет чепухой, и не будет иметь никакого значения. Чан искренне этого хочет. Правда. Но он любит Феликса, вот в чем беда. Искренне любит, как в манхве и книжках, но не чувствует из-за этого ни черта, кроме страданий и непереносимой усталости. Он никогда не говорит об этом с Джисоном. Потому что тот, если не начнет сердиться и убийственно приподнимать брови, то будет просто неопределенно мычать иногда, как бы говоря «хрен знает, что тебе ответить, но я слушаю, окда». Потому что у Джисона тоже проблемы, только они, вроде как, посерьезнее и пореальнее. Поэтому Чан участливо спрашивает «как дела», и не получает развернутых ответов, потому что Джисон такой Джисон. Чан понимает все, но, признаться, это - лишь очередной повод относиться к себе скверно, ведь ничто для него так не ценно, как доверие. Чан чувствует себя нелепо и отвратительно. Всё больше хочет остаться один, сам с собой. Чтобы подумать, почувствовать, отругать себя за очередное самобичевание (самобичевание за самобичевание), придумать очередное оправдание, позлиться, сочинить пару-тройку никому не нужных бестолковых музык... Потому что нос на всё лицо и волосы пухом, это всё не так и страшно, - в конце концов, он не айдол, да и с Феликсом рядом ему не ходить, так что жить с собственным собой вполне можно. Хуже то, что Чан ни черта не умеет. Он ни-чер-та не умеет достаточно хорошо. Всё такое средненькое. И ум, и «таланты» сомнительного содержания, и характер, и шуточки, которые, кажется, понимает только Джисон. Да, Чан сочиняет какую-то музычку, пишет тречочки, достойные разве что выступлений начинающих учиться музыке подростков на Хондэ, максимум по средам, когда публики поменьше. Феликс, когда слушает это мракобесие, аж закрывает глаза от удовольствия, улыбается, мурчит, потом пишет бесконечное количество слов, сотни эмоджи-радуг и сердечек, слез, восклицательных знаков. Говорит - «это лучшее, что я слышал, твои ноты и твои слова, я люблю их все, до единого». Под каждым треком Чан пишет «для Ликса, если он захочет», потом переслушивает и н е н а в и д и т. Феликс всегда щедр на похвалу, и глаза у него превращаются в добрые влюбленные щелочки, когда он говорит, когда ласково называет Чана «щенок», пока слушает его ноты и его слова. Чан ненавидит себя всё сильней с каждым таким разом. То ли мнительно считает, что Феликс преувеличивает, то ли бесится, потому что ждет какой-то совершенно другой реакции, то ли почему ещё. Джисон всегда говорит «мой бро пишет просто обалденную музыку, он и в вокал, и в читку может, он и правда талантливый человек», но на деле не слушает и трети из того, что Чан сочиняет, а комментирует и того меньше. Просто он любит другую музыку, просто другая музыка отзывается в его сердце, просто Чан никак не может попасть в нужную точку. Джисон иногда, смеясь, говорит «ну сочини мне музыку, чтобы бит медленнее и глубже, и в лирике что-нибудь про путешествия и покой», а Чан не знает, что ответить, потому что он в такое не может, он бы рад, но он не может, из него другое прет. Джисон пожимает плечами, бросает «забей», и какое-то время, пока Чан сам не начнет, о его музыках не говорит. А Чан чувствует себя безгранично виноватым, чувствует себя бесполезным и пустым, как дырявое ведро, потому что Джисон же лучший друг. Без его одобрения и правда очень тяжело. - Почему, - спрашивает Феликс, с ногами забираясь на самый удобный в мире диван поближе к иммитирующему чтение Чану однажды вечером, - ты меня больше не любишь? Ты же любил меня, я точно знаю. Нам было хорошо вместе, весело и интересно, а теперь ты меня больше не любишь... я что-то делаю не так? И смотрит, черт подери, настолько грустно, что Чан, кажется, проглатывает собственное сердце, когда то совершает попытку выскочить из груди. - Ликс... ты что за глупости говоришь? - Ты меня не любишь, - печально говорит Феликс, и не поймешь его, то ли актерствует сейчас, то ли искренне переживает. - Ты просто скажи мне, хён, если я могу исправить это, ты скажи, как, и я исправлю. Мне без тебя грустно, щенок, очень грустно, просто ты понимаешь меня в таких штуках, в которых никто не понимает, ни Сынмини, ни Чонин, ни Джинни, никто вообще. А ты - понимаешь, всегда понимал. А мне теперь так одиноко без тебя. Что я натворил, Крис? И смотрит в глаза, а все свои имена от Феликса может терпеть с переменным успехом, но «Крис» он считает очень личным, и Феликс так произносит его, что можно умереть. Можно, пожалуйста, умереть? - Ничего, - говорит Чан, кое-как сделав вдох, и даже улыбается, даже треплет малого по выбеленным волосам. - Ничего ты не натворил, глупка, и ничего я не разлюбил тебя, и никуда не делся, просто у тебя какая-то куча народу в последнее время, и всем нужна капелька тебя, а я просто не перетягиваю на себя одеяло, вот тебе и кажется... - Ты меня любишь? Чан медленно закрывает глаза и делает неторопливый глубокий вдох. Со стороны кажется, что он заставляет себя немножечко примириться с милой глупостью младшего, на деле он просто переживает укол в сердце такой мощи, что перед глазами плывут цветные пятна. - Люблю, - говорит он ровно через две секунды, открывает глаза и улыбается чуть покровительственно, чуть взросло. - Люблю, конечно. Феликс явно собирается улыбнуться, разулыбаться широко и счастливо, но прежде он смотрит прямо в глаза, словно кишки Чана в кулаке сжимает и тянет, уточняет: - По-настоящему? Боже, насколько же разные смыслы они вкладывают во все-все слова! Насколько бесконечно разные смыслы... и Чан знает, в каком смысле спрашивает крошка Феликс, но отвечает в своем: - По-настоящему. Феликс умеет так обнимать, что дух вышибает, но эти объятья немножечко подлечивают все царапины и дырки внутри. Чан немножечко обнимает в ответ, а потом плюет на все, и обнимает крепко и хорошо. - Я с тобой, - обещает он, - что бы ни случилось. Договорились? Феликс кивает, улыбается ослепительно, как сотня солнц одновременно, и не отпускает ещё долго-долго. Чан ни с кем об этом не разговаривает. Тащит всё один. Иногда он воображает себе, как говорит с Уджином. Как садится перед экраном планшета, нажимает кнопочку видеовызова непослушным вдруг пальцем, и рассказывает Уджину с о в е р ш е н н о в с ё. Уджин - восхитительно добрый и искренний друг, всегда стремящийся понять и поддержать, иногда до отвратительного глупо шутящий, удивительно уютный и правильный Уджини! Теперь-то он далеко, с тех пор, как они закончили школу, и судьба разнесла их по разным городам, по разным странам. Но даже в своем Токио Уджин остается невероятно близким и важным человеком. Очень родным. Уджин, это такой специальный человек, который понимает все на свете. Который просто любит дурного Бан Чана таким, какой он есть. Называет «красавчиком», не стесняясь ревет над некоторыми его песнями, и всегда невозможно искренне желает лучшему другу счастья. Но все же, в любых правилах есть исключения, и с Уджином никогда заранее не знаешь, в какой момент он может резко встать на дыбы и начать сердиться. Он может простить Чану очень многое, но что-то может не принять ни под каким соусом, поэтому Чан не рассказывает ничего и ему тоже. Просто молчит, молчит, молчит обо всём. Сама мысль о том, чтобы сознаться, кажется ему пугающей и отвратительной. «И дело даже не в том, что это всё моё не будет взаимным, - мысленно говорит Чан, представляя, как Уджин его слушает, внимательно, но очень мягко. - Меня невзаимностью не напугать, сам знаешь, какой я в этом опытный. Дело просто в том, что я ему не подхожу. Не вписываюсь в его окружающую среду, понимаешь? Он же как принцесса, а я - чертов дровосек, заросший бородищей и имеющий полторы сотни в словарном запасе, и это в лучшем случае. Он настолько невыносимо красивый, что мне и стоять с ним рядом тяжко. И вокруг него всё красивое и все красивые, так что тут я точно в пролете. Но и не это хуже всего. Понимаешь, он такой... юный. И дело не в том, что разница между нам не так и велика, а в том, что он юный, и всегда таким будет, а я как-то сразу из ребенка стал если не стариком, то просто очень взрослым. И вот тут все и без того на ладан дышащие надежды обращаются в прах, потому что он юн просто бессовестно, и все его друзья-подружки такие же, цветущие, прекрасные, стремительные, они словно одной ногой в ещё не созданном будущем, так что я даже мечтать не берусь о том, чтобы стать чем-то действительно серьёзным в его жизни». Чан говорит всё это едва различимым шепотом, вжав лицо в подушку, пока рядом никого нет, и представляет, как отреагировал бы на его слова каждый из лучших друзей. Уджин сказал бы «ты дурак такой, Чани, такой невыносимый дурак, и, конечно, ты совсем не прав, но я понимаю тебя, правда, понимаю твоё желание сдаться, толком не начав». И улыбнулся бы так, как только он умеет. А потом еще помолчал бы, а потом тихо, с очень большим значением, спросил бы «любишь его, да?». И Чан сказал бы «да». Господи, как много он отдал бы просто за то, чтобы сказать это «да». Джисон бы слушал молча, но брови его так невыносимо ползли бы вверх, что Чан не договорил бы, наверное. А потом он посмотрел бы грустно, и сказал тихо, и совсем не вопросительно: «ты настолько хочешь любви, что с головой падаешь в первую попавшуюся глупость, лишь бы покрасивее, хренов ты эстет». Чан представляет эти слова, эти брови, и болезненно кривится. Джисон говорит, что он просто очень честный, но, если говорить о честности, Чан предпочитает слово «жестокий». Хоть и не со зла. Просто лучших друзей не выбирают. В общем, Чан не говорит ни с кем о своих дурацких чувствах, о своей смешной дурацкой боли, не имеющей толком права на существование, о том, что все эти «лавёрселфы» - чушь полная, аж бесит, и что говорить всё это очень хорошо, а вот сделать - невозможно. По крайней мере - не в его, черт подери, случае. Минута слабости, конечно, может быть у каждого, и Чан - не исключение. Поэтому, когда совсем край, он открывает окошко мессенджера и пишет Уджину жалкое «Мне очень плохо, что-то. Кажется, совсем паршиво, Уджини», и медленно закрывает глаза. Иногда Уджин отвечает почти сразу, а иногда - только в конце дня, но в любом случае Чан успевает передумать, пожалеть о своей чертовой слабости (потому что у Уджина тоже проблемы и тоже н а с т о я щ и е), и на его мягкое, очень участливое «что такое?», нервно отвечает, пересыпая смайликами и эмоджи, олицетворяющими самоиронию: «Да ничего, конечно, что у меня может случиться, дружище? Я просто очень устал. Универ, работа, и ты же знаешь Джисона, ему вечно надо, чтобы мы куда-то неслись, он же наркоман до впечатлений». Иногда Уджин принимает это враньё, иногда протестует и требует правды, потому что «ну не смешно уже, ты в какой раз почти сознался, наберись уже смелости», но Чан упрямый как проповедник. «Я в порядке, Уджини, правда, я в норме», и вот тут - не врет. Всё, что происходит внутри, вся эта нелепая смешная боль, ненависть, глупая уверенность, что нужно быть смешным, вся нежность, болезненная благодарность близким - всё это огромное скомканное напряжение давно стало нормой, каждодневной скукотой. Чан любит Феликса так сильно, господи. Феликс пишет ему почти каждый день, присылает картинки милых щенят или кроликов, рассказывает что-то смешное и идиотски-наивное, как и он сам, засыпает эмоджи, и на каждое Чаново «да, я понимаю», он строчит «боже, ты во всем меня понимаешь лучше всех, щенок», и кучу плачущих желтых кружков. «Я хотел написать «Чан», уже какой раз пишу «Чан», а выходит «щенок», так что быть тебе щенком». Самое ужасное, что он даже не врет. Просто всё в нем немножечко вверх тормашками. Феликс пишет каждый день, и приходит в комнату отдыха на третьем этаже, мило и подчеркнуто-вежливо говорит с Джисоном, а потом плюхается к Чану на диван и щебечет так, словно и живет так невыносимо огромно и жадно - только для того, чтобы было, что Чану вечером рассказать. И никогда ничего не говорит о важном. О жизни, о смерти, о снах, о планах. То ли дурачок, то ли не доверяет так уж. Пойди его пойми. - Как там Джисон? - спрашивает Уджин, добродушно улыбаясь в камеру, хотя уже сильно за полночь, и завтра обоим на работу. - Хорошо, - Чан кивает и вдруг задумчиво трет лоб. - Если честно, я никогда не знаю, как он на самом деле. Всегда думаю, что очень плохо, хотя он отлично справляется с тем, чтобы выглядело хорошо. Я немножечко хреновый друг для него, - Чан взваливает на себя ещё один камень, ещё одну вину, ещё одну ненависть, и проделывает это с невероятной, буквально головокружительной легкостью. Уджин в окошке видеосвязи сокрушенно качает головой. - Ну что ты так вздыхаешь, словно я говорю глупости? Если бы ты был на моем месте, вел бы себя так же. - Твоя правда, - вдруг очень легко соглашается Уджин, и кивает, - я чувствую что-то похожее. А ты выглядишь так, словно влюблён. - Не говори ерунды, - отмахивается Чан, молясь мысленно, чтобы не позеленеть слишком заметно. - Тут ни одной симпатичной девчонки вокруг. Уджин качает головой, но смотрит как-то странно. Чан улыбается беспомощно и обезоруживающе, глядя в экран, как в волшебное зеркало, таящее в себе все ответы на все важные вопросы, но зеркало молчит, потому что Уджин молчит тоже. - Можно подумать, это важно, - наконец, выдыхает Уджин, и улыбается так, что у Чана мурашки. Чан лишний раз думает, что ни за что Джисону не станет рассказывать о своём всём, потому что вдруг отлично знает, что тот скажет. «Ты идиот, Бан Чан, я не удивлён вот ни разу, что ты опять выдумал себе какую-то усложняющую жизнь хрень. Что ж тебе всё не живется спокойно, придурок». Ну или что-то вроде этого. Нет, конечно, он сказал бы это не со зла, просто он беспокоится и всё такое прочее, и не умеет быть ласковым... Кажется, Чану нужна поддержка. Без поддержки очень тяжело, невыносимо тяжело, но он сам загнал себя в такие жёсткие рамки, что не пошевелиться, не дернуться. Хотя, со стороны, конечно, и не скажешь. Феликс вваливается в гостиную третьего этажа, проходит мимо как всегда копающегося в телефоне Джисона, не поздоровавшись, падает на диван, головой на колени Чану, поднимает руку и треплет его по волосам. И сияет он так, как не сиял ещё никогда в этой жизни. - Чан, миленький! - мурлычет он, возится, устраиваясь удобнее, и улыбается ещё шире. У Чана сердце в груди плавится, переплавляется то ли в крохотную точку, то ли в критически натянутую струнку. - Ты чего такой счастливый? - Я, кажется, влюбился. - О, вот как. Джисон отрывается от своего телефона на короткую секунду, и смотрит на Чана так грустно, что, кажется, и нет никакой нужды что-то ему рассказывать. - О, - повторяет Чан деревянным голосом. - Вот как. И кто же... она? - Он, - поправляет Феликс и хихикает, закрыв лицо руками. Как же Чан ненавидит его в этот момент. - О, - в третий раз говорит он, и медленно закрывает глаза. Феликс вдруг спохватывается, распахивает глаза, и смотрит несчастнейшим напуганным котиком. - Чани, миленький, ты же не станешь меня ругать? Ты же не будешь против? Мне казалось, что ты нормально к такому относишься... я же... я же не стал от этого хуже?? - Не стал, - шепчет Чан и очень хорошо улыбается. Джисон на фоне вздыхает и трет лоб, возвращаясь к своей игре. - Не стал, не буду против, просто я не ожидал. Столько девчонок за тобой вьётся, вот я и думал что ты выберешь одну из них... - Нет, - опять мурлычет Феликс и смотрит затуманенными черными глазами. Мысленно Чан машет руками и кричит, что есть силы «Я НЕ ХОЧУ ЗНАТЬ ПОДРОБНОСТИ!». Феликс что-то там рассказывает, но Чан не слушает совсем, ни слова не слышит, кроме каких-то ванильных эпитетов и охов-вздохов. Ему просто нужен Уджин. И за это тоже дьявольски стыдно, перед Джисоном, который самый лучший на свете друг-дружище. - Сони, - тихо просит Чан вечером, когда они уже готовятся спать, и, если честно, голос его дрожит от подступающих слёз, для которых, казалось, в нем нет места. - М? - Просто скажи мне, что я кретин! Скажи мне, что я придурок, что я всё выдумал, что, на самом деле, ничего со мной не происходит, просто я со скуки с ума схожу! Мне будет больно, я ужасно на тебя рассержусь внутри, но это поможет мне впасть в принцип и отказаться от всего на свете, лишь бы ты больше меня не осуждал! Пожалуйста, просто побудь таким, каким ты являешься - честным и жестким, иначе я сойду с ума! Джисон смотрит в упор, очень прямо и неприятно, а потом отворачивается и говорит тихо: - Если тебе нужно сходить с ума - сходи. Музыки понапишешь, лирики. Тоже хорошее дело. Только ты на пустом месте страдаешь, у него же это не серьёзно. И всё, я действительно не готов говорить об этом. Кстати, ты плачешь. Чан трогает свои щеки, а потом изумлённо смотрит на мокрые пальцы. И вдруг всхлипывает. - Я не против, - в разрез со своим заявлением, говорит Джисон, переодеваясь в пижамную футболку, - будь у тебя хоть мальчик, хоть девочка, хоть панда. Если это будет... не серьёзно даже, а просто делать тебя счастливым. Но ты страдаешь уже какой месяц, как хренов мазохист, и я, действительно, не готов об этом говорить. Чан говорит себе «он не со зла, он не жестокий, просто не умеет иначе, вот и всё, он не умеет иначе выражать свою заботу, хватит с тебя, Кристофер, тех дырок, что уже есть, не дырявься ещё сильнее, не от него, пожалуйста», но не получается. Не получается никак. Через пару дней звонит Уджин и выглядит таким напряженным и собранным, что Чан невольно напрягается. - Что-то случилось, дружище? - Случилось, - кивает Уджин и тяжело вздыхает. - У тебя случилось. Я прямо скажу, Чани, мне твой Джисон написал и всё объяснил. Ты почему мне ничего не рассказывал? Чан в шоке. Сразу очень хочется начать оправдываться и фальшиво извиняться, но настоящие друзья для того и друзья, чтобы... влезать. Не этого ли он хотел всем сердцем? - Я против, - говорит Уджин и смотрит грустно, но продолжает очень ласково, как с маленьким: - но моё мнение сейчас не важно, а важно то, что тебе плохо, маленький ты дурак. Я против, я хочу, чтобы ты женился, потому что это сделает тебя счастливым, и это знаем мы оба. Но, если тебе на сердце наступила какая-то глупая кошка, то какое нам дело до её гендера? Чан молчит, только губы кусает, и опять старается не всхлипывать. Но осторожно кивает, мол, спасибо тебе за вот это вот. Уджин молчит тоже, только улыбается, как святой, и в глазах его тепло и какая-то такая нежность, что вот его бы любить всю свою жизнь, и горя не знать. - Чего ты реально хочешь? - вдруг спрашивает Уджин, и смотрит очень внимательно. - Не торопись, подумай, ладно? Потому что мне нужен честный ответ. Уджин умеет говорить такое, что Чан переворачивается изнутри, и ужасно хочет плакать. Чан серьёзно думает над ответом, кусает кончики измученных пальцев, дышит тяжело, а потом поднимает глаза в экран и робко, с неуместной улыбкой говорит: - Умереть? Уджин слушает внимательно, хмурит густые брови, а получив ответ, осторожно кивает. - Тогда, - говорит он своим невыносимо добрым голосом, и Чан не прячет слёз, - почему ты до сих пор жив? Уджини, мудрый ласковый Уджини говорит это с единственной важной целью: понять, что происходит с его другом, и Чан послушно не думает лишнего. - Потому что, - осторожно пробует он, - я боюсь?.. Это не вполне верный ответ. - Чего? Чего ты боишься, Чани? Бога, или боли? Чан не боится боли, глупо бояться того, из чего состоишь. Бога он не боится тоже, просто любит его. - Боли, - выбирает он, - Джисони, твоей. Как бы я ни относился к себе, я знаю, что вам будет без меня хуже не придумаешь. - Проповедник без веры, - осторожно усмехается Уджин, но всё понимает на самом деле. - Он так тебе нужен? - Как воздух, - отвечает Чан, и кривится, потому что звучит это до того паршиво и пошло. Уджини вдруг машет рукой, и уютно мягко смеется, Чан даже смотрит на него, вытирая щёки. - Так люби его. В чем проблема, дурацкий Чани? Хочешь любить этого мальчишку - люби. Пиши ему песни, плавься от нежности, сходи с ума, когда ты далеко... люби его. Любовь делает человека прекрасным, и, поверь мне, этому чуду уж точно наплевать на гендер. Просто люби своего Феликса, как в последний раз, как навсегда, как в книжке - люби. Зачем ты причиняешь себе столько боли? - Но ты же против, - осторожно уточняет Чан. - Против, - Уджин кивает, - но речь же не о моем сердце. Я доверяю тебе, и я люблю все твои песни, и если ты хочешь быть счастливым из-за неразделенной любви - будь. А я, быть может, смогу вырваться к тебе этим летом, и тогда мы напьёмся, как в юности, и поговорим обо всём на свете. И о твоём мальчике, если захочешь. - Он безмерно красивый, - тихо говорит Чан, закрыв глаза, - красивее всех на свете. - Это свойственно любимым людям. И да, Бан Чан. Ты всё ещё можешь рассказать мне всё, что происходит. Я же твой друг. В эту ночь Чан спит по-прежнему мало, но немного спокойнее. Потом, утром, он только говорит Джисону «спасибо», положив руку ему на плечо, и тот не язвит, а просто кивает. И Чану становится немного легче жить. Он любит Феликса так невыносимо нежно. Его глупенькая влюблённость заканчивается дней через десять сокрушительным «он оказался такой кретин, всё время говорит о странном, я его не понимаю», и тут же сменяется следующей. Примерно к четвёртой Чан потихоньку привыкает и толком не обращает внимания, но не осуждает и не ругает. Только смотрит, смотрит, смотрит. Мысленно он признается Феликсу сто тысяч раз, во всех возможных вариантах, но в жизни так и не находит в себе сил. Потому что Феликс всё ещё прекрасен, как дивная сказка, а Чан - слишком обычен и смертен, хоть сам Феликс всегда утверждает обратное. Он заслушивается песнями, и в голову не беря, что все они - ему одному, о нём одном, просто заслушивает до дыр, и всё пишет Чану в мессенджер «я люблю каждое твоё слово сокрушительно сильно, я могу слушать их бесконечно». Чан только и может, что отвечать «спасибо, для меня это важно», и добавлять неуместное «малыш». А потом глупая кошка пишет в пятом часу утра сокрушительное: «Если бы я мог родиться девушкой, Чани-хён, я бы родился ею только для того, чтобы быть любимой тобой». И, кажется, с замиранием сердца, ждет ответа. Или не ждет его вовсе, потому что глупый, юный, совсем ещё несмышленый божок, дурная кошка, восхитительно непосредственный ребёнок. Чан долго думает над ответом, и отсылает «нельзя такое говорить живым людям, Ликс, людям, знаешь ли, свойственно погибать». А потом добавляет «раз ты всё равно не спишь, давай поговорим?», и тут же получает «я на твоём диване». Чан встает, натягивает футболку судорожно, путается в ворохе кроссовок у дверей, тихо матерится. - Пожалуйста, - тихо говорит Джисон, который тоже, оказывается, не спит, - не жалей о том, что сейчас сделаешь. Ни о чем не жалей, потому что жизнь надо жить, а не существовать в ней. Стань счастливее к утру, что бы он тебе ни сказал, ладно? Чан замирает в дверях, и только часто дышит, пытаясь унять свое сердце. - Я люблю тебя больше всех в этой жизни, ты знаешь? Джисон тихо смеётся. - Феликса своего люби, я-то чего. И иди уже, дурень. Чан слетает по ступенькам до третьего этажа, замирает на секунду, завидев свет единственной настольной лампы в гостиной, а потом идёт медленно-медленно. Феликс сидит на самом удобном во вселенной диване, сложив руки на коленях, и так откровенно ждёт, что Чан забывает, как дышать. И он идёт. Идёт, но не садится рядом, а устраивается на полу за диванной спинкой, опирается на неё спиной, и долго-долго молчит. - Привет? - осторожно пробует глупая кошка Феликс, и, кажется, кусает губу. - Ты для меня как свет, - говорит Чан и решительно кивает, сжав кулаки, потому что вот теперь уже пора, пора всё сказать. - У меня есть любимые, важные люди в жизни, самые близкие люди, так что мне грех жаловаться на жизнь. Да я и не жалуюсь... я счастливый, у меня есть такие друзья, что с ними и жизнь пережить можно, не то, что смерть. Но ты... ты для меня свет, Ликс. Никогда ещё я не встречал настолько чистого, светлого, невыносимо светлого существа, как ты. Ты словно наполняешь мою жизнь смыслом. Но всё это мелочи, потому что ты заставляешь меня чувствовать себя красивым, с моей-то рожей. Красивым и значимым, понимаешь? Ты такие слова мне говоришь, что моя дурацкая плоская жизнь обретает какой-то новый, невыносимо прозрачный, светлый смысл. Я словно всю жизнь спасался огнем, а потом вышел, и увидел солнце. Ты делаешь меня чище, Ликс, ты делаешь во мне смысл. И я уже не просто существую, со своими чертовыми кудрями и дурацким носом, глупыми песенками и посредственными битами, а несу что-то очень важное, что-то огромное. Ты делаешь меня лучше, Ликси, и ты, наверное, должен об этом знать. Просто знать, что ты спас, как минимум, одного человека. Люблю ли я тебя? Да, люблю. Просто для нас с тобой это слово, по отношению к тебе, имеет слишком разный по глубине смысл, вот и всё. Хочу ли я быть твоим... бойфрендом? Пожалуй, я даже вообразить этого не могу. Пожалуй, я хотел бы тебя поцеловать, хотя бы один раз. Остального я даже представить не могу. Да и не хочу, потому что слишком тяжело жить и так. А мечты должны быть либо заоблачными, как покататься на драконе, например, либо осуществимыми, как новая работа, или банальная женитьба на хорошей девочке. А ты для меня слишком запредельный, Ликс. Слишком светлый. Слишком чистый, как герой книжки или романтической драмы. Я люблю тебя настолько сильно, что, кажется, ты течешь по моим венам, заставляешь моё сердце биться, я, кажется, состою из твоего голоса, из твоего сердца, твоего запаха, твоей дурацкой котеночной нежности. Если бы тебя не было в моей жизни, Ликс, я бы жил очень спокойно, но настолько плоско и бессмысленно, как обрывок позавчерашней газеты. Но ты есть, и... - Мы могли бы попробовать, - говорит Феликс из-за диванной баррикады, и звучит взволнованно, но уверенно и как-то даже серьёзно и взросло. - Хотя бы поцеловаться, разочек. Чан, щенок, хороший мой... Давай попробуем? Я так устал бестолково влюбляться. А ты, кажется, лучше всех для меня. Я... - Ликс! - Ну уж, теперь слушай. Я знаю, что это жестоко с моей стороны, но я хочу попробовать полюбить тебя... я, кажется, могу справиться. Раз уж я настолько твой смысл. Разве это не похоже на чудо, которое может произойти с нами обоими? И Чан встает. Встает на ноги медленно медленно осторожно на цыпочках обходит диван и смотрит на Феликса. OWARI