Ты укротил ретивого.

      Балиан во весь опор нёсся на коне к последнему месту битвы между иерусалимскими рыцарями и сарацинскими воинами. — Уже скоро, — ответил на молчаливый вопрос в глазах барона Тиберий, скачущий рядом с ним на сером в яблоках коне. — Как вы думаете, какой исход битвы? — с грустью улыбнулся Балиан, уже зная, каким будет ответ. — Поражением наших рыцарей, конечно, — сжал губы Тиберий. — Ги никогда не слушает других, действительно знающих военное дело… Самодовольный петух!       Барон с еле скрываемой насмешливостью бросил косой взгляд на королевского советника, тут же поспешившего сказать: — А что? Он и в самом деле воинственный петушок, кричащий что-то непонятное сарацинскому льву!       Ибелин фыркнул и посмотрел вдаль. — Прибыли, — с опаской огляделся по сторонам Тиберий.       Балиан остановился возле большого навеса, под которым лежали головы павших, миновав их тела. — Я отдал Иерусалиму свою жизнь. Все, что у меня было. — начал королевский советник, с болью посмотрев на головы. — Сначала я думал, что мы сражаемся во имя Бога. Потом я понял, что мы сражались за богатство и земли. Мне было стыдно…       Балиан промолчал, поражённый словами Тиберия. Никогда он не видел, чтобы этот мужественный человек раскрывался кому-то. — Иерусалима больше нет. Я отправляюсь на Кипр. Поедешь со мной? «Я не смогу оставить земли, которые я клялся защищать. И пусть те, кому я давал клятву, уже мертвы, все равно я — защитник земли Иерусалимской», — сжал губы Балиан.       Но не только эта причина побудила его на это решение. В его мыслях весело сверкнули глаза цвета блестящего лезвия меча, глаза одного из предводителей войск Салах-ад-Дина. — Нет. — Ты и правда сын своего отца, — с нежностью сказал советник. — Саладин будет переходить от воды к воде. Значит, у тебя четыре, может пять дней.       Балиан кивнул, принимая его совет. — Храни тебя Бог. Меня он уже оставил, — с печалью вздохнул советник и дружески хлопнул барона по спине.       Когда отряд с советником скрылся вдали, Балиан отыскал глазами своего друга, помогавшего ему рыцаря-госпитальера, чья голова покоилась среди голов остальных погибших. Затем барон Ибелин помчался в замок уже мертвого короля. Ему надо успеть подготовиться к тому дню, когда войска Салах-ад-Дина уже будут под стенами некогда королевского замка. — Во имя Прокаженного, — тихо прошептал барон Ибелин, прикрыв глаза.

***

-Мы через четыре дня доберёмся до замка. — Хорошо. Пополняйте запасы воды, через некоторое время двинемся дальше, — кивнул Салах-ад-Дин, постукивая пальцами по карте. — Это последнее препятствие к тому моменту, когда мы можем назвать себя завоевателями. — Завоевателями Иерусалима… — мечтательно прикрыл глаза один из советников, его брат. — Нет, — вырвалось у Салах-ад-Дина. «Что я наделал…» — мелькнуло у него в голове. — «Впрочем, это все нормально», — вскоре вздохнул Салах-ад-Дин. — Завоевание страны, потерявшей последнего действительно великого короля, для меня утратило всякую прелесть, — Салах-ад-Дин сказал те же слова, которые некогда говорил Тиберию. — Но это воля Судьбы… — И она мне не нравится, — прервал брата Салах-ад-Дин.       Советники нахмурились, кто-то сжал губы, кто-то даже недовольно буркнул себе под нос что-то насчёт того, что с Салах-ад-Дином не все в порядке. Султан Сирии и Египта пожал плечами и посмотрел на загон. — Восходящего сегодня кормили? — прищурился Салах-ад-Дин, отметив про себя необычную худощавость белого коня. — Да, — ответил стоявший рядом с ним воин. — Но он не желает есть. — А это уже проблема…       Султан Египта подошёл к белому коню, одиноко стоящему в углу загона. Хотя, уже не одинокому: к нему, весело лягаясь, мчался Ворон. — Восходящий… Что с тобой? — тихо прошептал Салах-ад-Дин, пока Ворон ещё был на другом конце загона.       В голубых глазах белоснежного коня читались тоска и отчаяние. Точно такое выражение застыло в глазах умершего короля… Салах-ад-Дин тряхнул головой, пытаясь отогнать от себя мысли. Но… …Вифлеемская звезда сияет среди гаснущих звёзд. Салах-ад-Дин всматривается, пока не слышит шум от упавшего тела на кровать…       Султан зажмурился. …Некогда яркие глаза цвета неба перед грозой тускнеют, грудь, облачённая в белые ткани, замирает при последнем вдохе… — От этого я никогда не смогу избавиться, — вздохнул Салах-ад-Дин, едва не плача.       Перед его глазами опять лежало тело мертвого короля: невольные мысли о его смерти, от настойчивости которых он пытался избавиться, но не забыть. Ибо для султана каждое воспоминание о нем было словно капелькой воды в исступлении жажды. …каждое воспоминание о нем…