Запах войны и дома...

— Отец, вы хотели видеть меня. — Германия неуверенно открывает двери, заходит в кабинет Рейха. Германия подходит к какой-то одному ему известной точке и останавливается, утыкаясь взглядом в жёсткий ковёр. — Как обстоят дела? — холодно спрашивает Рейх, сверкая хищными глазами и даже немного улыбаясь. — Были кое-какие проблемы… — Первая ошибка Германии. Рейх резко меняется в лице, улыбка спешно спадает с фашистских губ. — Но я в-всё уже уладил, волноваться не о чем, — нервно выпаливает немец, отступая на шаг от стола. Вторая его ошибка. На самом деле Германия давно выучил правила игры, но он редко им следовал…. Первое правило при встрече с отцом один на один: не смотри в глаза. Куда угодно: на переносицу, лоб, губы, грудь, но не глаза. Иначе ты потеряешь все шансы. Второе правило: не показывай страха. А Германия боялся отца, ужасно боялся. И последнее: будь вежлив и учтив, не перечь и говори то, что Рейх хочет слышать. Это основное и, как вы могли понять, третье. И второе правило Германия уже нарушил. — Ты ведь мой мальчик? — холодно и строго спрашивает Рейх. — Да, отец, — заученно чеканит Германия. — Подойди, — командует ледяной голос. Германия вздрагивает, но послушно подходит к отцу. Холодная рука, спрятанная в кожаной перчатке, мягко гладит щеку и скулу, а после это же место чувствует тупую боль. Пощечина. Германия отшатывается, хочется плакать, сбежать или дать отпор, но это равносильно самоубийству, и поэтому Германия молчит, просто смотрит в пол, ожидая последующих указаний. — Никаких проблем быть не должно, не у моего мальчика, понятно? — Да, отец. — Германия непроизвольно ежится, щеку жжёт то ли стыдом, то ли болью. — Молодец, хороший мальчик, — Рейх снова улыбается и ласково проводит по чужому бедру рукой, притягивая ближе. Германия слушается даже тогда, когда его усаживают на тяжелый дубовый стол, прижимая к тому. Он знает, что его сейчас ждёт и уже не пытается сопротивляться. Болезненный укус куда-то в шею, а после ощущение тёплого языка, зализывающего следы зубов, почти нежно, вызывая лёгкую дрожь. Руки медленно, издеваясь, расстёгивают пуговицы рубашки немца, когда на тыльную сторону фашистской ладони приземляется слеза. Рейх резко поднимает взгляд на Германию. Не сдержался. — Простите… — Германия быстро осознает свою ошибку и утирает слёзы. — Я не специально… — он напугано смотрит на Рейха в ожидании новой оплеухи. — Нет нужды в слезах. — Рейх на удивление ласково слизывает солёную влагу, после целуя Германию, мягко и максимально, насколько он может, нежно. Отстраняясь, он слабо улыбается и впервые за время войны вглядывается в Германию: бледный, зашуганный, с полными страха глазами. Где-то в голове щёлкают воспоминания и Рейху становится стыдно. — Больно не будет, только не сейчас. — Германия вздрагивает, холодная перчатка проводит по груди и животу, осторожно, впервые за несколько лет. Пряжка ремня звякает и Германия остаётся на столе почти голый, в расстёгнутой рубашке, висящей на бледном и худощавом теле. — Отец… — Германия шумно выдыхает, краснея и отворачиваясь от наглых глаз и все той же холодной руки, которая сейчас провела по члену немца. Эти слова ответа не получают. Рука фашиста размеренно скользит по чужому члену, до тех пор, пока ровное дыхание не сменяется стоном, тихим и протяжным, от которого Германия заливается краской. Рейх нашел иной способ сделать дитя своим, абсолютно, без остатка верным и послушным, привязать к себе раз и навсегда. Просто заставь его нуждаться в тебе. Короткий поцелуй в живот и Германия снова вздрагивает, раздвигая ноги и закрывая глаза. — Молодец, — голос фашиста теплеет, мешающая фуражка и перчатки откладываются на стол, а входа Германии касается тёплый и влажный язык. Тот пытается отстраниться, на что его прижимают обратно. — Слишком много власти… Не пойдёт. — Резкое движение, Германию снимают со стола, разворачивают и нагибают над столом, вжимая за талию в грубое дерево. — Лучше, — довольно хмыкает Рейх, снова проводя языком по девственному отверстию, вырывая судорожный вздох и новую попытку отстраниться. — Лежи смирно, будь хорошим. — Германия протестующе мычит, когда язык Рейха проникает во внутрь, слегка раздвигая узкий вход. Чужой, юркий и тёплый язык размеренно двигается, заставляя немца судорожно метаться по столу в попытках сбежать и давиться тихими и ровными вздохами-стонами. Вскоре к языку добавляется палец, а за ним и второй, медленно и осторожно, стараясь не делать больно, растягивая. Когда пальцы начали более менее свободно двигаться, Рейх отстранился. Германия слегка повернулся, чтобы хотя бы искоса посмотреть на отца, когда Рейх надавливает на что-то, что заставляет Германию крупно вздрогнуть и застонать громче предыдущего, заливаясь краской. В прошлые разы это было не так приятно… Германия жмурится, прикусывает губы, в общем, сдерживается как только может, ведь шанс того, что по ту сторону двери ходит кто-то из слуг слишком велик. Звук расстегивающейся пряжки, а после чужая одежда с глухим шорохом падает на пол. Германия шумно сглатывает. — Не бойся, — властно воркуют на чужое ухо, вжимая Германию в стол за талию с бёдрами и медленно входя. — О-отец… — Немец выгибается, только сильнее вжимаясь в стол, скребя тот короткими ногтями. — Тише-тише… — ласковый поцелуй в затылок, Рейх двигается тягуче медленно и осторожно. Германии не остаётся ничего, кроме как послушно уткнуться лбом в стол и стонать, стараясь восстановить дыхание, и сдерживаться не понятно от чего сильнее: от слез или от сладких для нациста стонов. Темп постепенно растёт и вот юного немца уже вдалбливают в стол, резко и рвано. Особенно глубокий толчок и Рейх кончает, следом кончает и юный Германия, стыдливо краснея, интересно, в который раз за сегодня… Давление на талию пропадает и растяжение тоже, Германия обессиленно сползает на пол, глядя на ковёр стеклянными глазами. Тяжёлый вздох над головой, Германия жмурится, ожидая чего угодно: удара, насмешки, холодного приказа выметаться… но нет. Германию осторожно берут на руки и прижимают к себе. В нос врезается запах табака и пороха, видимо, Рейх уже вернул себе свой обычный вид. Германия дышит тяжело и часто, прижимаясь к отцу, почти как в детстве, когда тебе снятся кошмары, а родители приходят тебя утешить, мягко гладят по голове и целуют в лоб. Немец прикрывает глаза, потихоньку отключаясь, когда над головой раздаётся очередной тяжёлый вздох, а после Германию лаского целуют в лоб, точно как в детстве. С уголков глаз скатываются мелкие слезинки, которые спешно утирают холодной перчаткой и немец окончательно проваливается в сон, кажется, впервые за несколько дней. Германию укладывают в кресло, укрывая пропахшей порохом и табаком курткой, ласково трепят по голове. Рейх неожиданно пересмотрел свои взгляды и теперь он не знает, как смотреть на Германию без боли и жалости… Ну ничего, рано или поздно он проснётся и они все решат… мирно, как в детстве, до начала всего этого…