Габриэль Агрест без прикрас

Руки трясутся. Все тело трясется, не слушается, и это раздражает. Все не под контролем! Не под контролем… «А разве ты хоть когда-нибудь что-то контролировал, Габриэль, а?» Он сморщился под натиском этих мыслей. Все рушилось к чертям. Все рассыпалось, последние капли терпения и силы воли ускользали у него из рук, будто рыбы от неопытного рыбака. «Видишь? Даже твое тело тебя не слушается, а ты еще хочешь, чтоб слушался сын?» Габриэль прижал руки к глазам и весь съежился на кожаном кресле с нелепо высокой стеганой спинкой, и сразу же сделался каким-то нелепо маленьким и жалким подобием самого себя, потерявшемся в этом, казалось, огромным, чуть ли не как футбольное поле, кабинете. «Сын, которого ты губил все эти годы?» Со стола полетели эскизы, папки, кипы бумаг, некоторые он столкнул с такой силой, что они врезались в книжный шкаф у стены, уронив еще и некоторые книги. — Заткнись, заткнись, заткнись!— в ярости завопил Габриэль, хватаясь за волосы, уже немного поседевшие за годы. «Ну вот и скажи, разве мужчинам твоего статуса с сединой на висках подобает так орать?» Голос в голове все насмехался над ним. Неужели он слетел с катушек? Неужели эта ссора с Адрианом вырвала последние робкие ростки его сознания, втоптав в землю, и теперь по нему плачет комната с мягкими стенами? Он резким движением сорвал с себя шарф, затем и злополучную брошь. Он хотел швырнуть и ее тоже, чтобы не видеть, никогда больше не видеть, но не смог. Он стоял посреди хаоса, царившего теперь в кабинете, до этого момента каждую секунду идеально убранного, и смотрел на брошку, которую держал в мелко дрожащей руке. Габриэль помнил, как когда-то давно, когда он вставал на скользкую дорожку Бражника, ему в голову пришла мысль, что когда-нибудь Адриан все узнает. Это заставило его усомниться в решении, но, подумав, что, когда Адриан поймет, ради чего его отец все это делал, он не будет зол и простит. Только Адриану не было повода его прощать. Он не смог. Он не смог сделать даже половину шагов к своей цели. И Адриан ушел. Он не понял его. И правильно сделал. Во всем поместье сейчас Габриэль остался один, и его пугало, что он не чувствовал, что что-либо изменилось. «Ты думаешь об Эмили, но ты не смог помочь и собственному сыну». В Габриэле уже не было ярости, по лицу текло что-то мокрое и горячее, кажется, люди называли это слезами. «Даже сейчас ты думаешь только об Эмили…» — Заткнись… Он думал об Эмили из года в год. Он считал себя брошенным, несчастным и одиноким, потерявшим целый мир, потому что Эмили больше не было. Но у него был сын, испуганный наивный мальчик, оставшийся без матери. Все эти годы Габриэль жалел только себя, «самого одинокого человека на свете», когда его сыну… Его мальчику было тяжелее в разы. Габриэль весь сотрясся, как в каком-то припадке. Он всего лишь эгоистичный старый придурок, гордыня которого больше счета в банке. А он думал об Эмили и сейчас. О том, что так и не смог помочь ей. Кем он себя возомнил? Богом? Раз решил, что может исправить такое… Тогда он не только упрямый глупец, но и… Пожалуй, для его описания еще просто не придумали слова. Сколько он упустил, и ничего из этого он не сможет наверстать, потому что Адриан, если и простит его когда-нибудь, то вряд ли захочет душевно поговорить со своим стариком, сидя на кухне, просто ни о чем, как делают все люди… Скорее, разговор будет неловко зависать в воздухе, и атмосферу придется разряжать его будущей жене, еще более чужой и отдаленной. Нет, вряд ли они когда-нибудь станут ближе, чем когда Адриан был настолько мал, что мог, не сгибаясь, разгуливать под столом пешком. Габриэль моментально почувствовал себя обессиленным и вымотанным, будто все то напряжение и моральная усталость, копившиеся все эти годы в его непрошибаемо спокойной оболочке, вдруг хлынули наружу, уничтожив ту самую чертову оболочку. И что от него осталось? Габриэль ненадолго подумал, что если бы кто-то из охраны сейчас зашел к нему в кабинет, то непременно выгнал бы этого странного скрюченного человека, сидевшего на полу в кабинете их начальника посреди полнейшего разгрома, приняв его за сумасшедшего или вовсе бродягу, нарядившегося в парадные шмотки, стоившие когда-то бессонных ночей и целых дней труда. Теперь же они ничего не стоили. «Действительно, Гэб, что же от тебя осталось?»— продолжал все тот же голос в голове. Габриэль все сидел на полу в своем кабинете, когда за окном начинало темнеть. Он не чувствовал ног, но продолжал сидеть, молча таращась на маленький кусок бумаги, который случайно выпал откуда-то, когда Агрест крушил свой кабинет. Его руки по-прежнему дрожали, и эта дрожь рождалась где-то внутри, и Габриэль не понимал ей причину до тех пор, пока не осознал, что уже почти полчаса рыдает. На бумаге был нарисован кривенький домик, который явно нарисовали детские неуверенные ручки, справа от него было два отпечатка ладоней: большой и маленький, и надпись рукой Эмили: «Нашему дорогому папе, которого мы так любим». Эмили и Адриан когда-то рисовали это вместе. Когда-то, когда Габриэля, как обычно, не было с ними. Он не смог вернуть жену, потерял сына, а от него самого осталась куча осколков сродни битому стеклу. Он потерял даже железное самообладание, но, по правде говоря, ему было все равно. Тот Габриэль, который сейчас сидел на полу и смотрел на рисунок, неуклюжий и нелепый рисунок, уже не хотел никого возвращать, не хотел воссоединения их прежней семьи. Но что бы он только не отдал хоть за лишнюю секунду с его женой и сыном. Как говорится, счастье было так возможно… — Я все разрушил, — не узнав свой голос, еле слышно проговорил мужчина, проводя рукой по отпечаткам этих двух рук. — Простите меня… От осознания, насколько эти слова были бы пусты для его родных, Габриэля даже помутило. Он не знал, сколько времени сидел, таращась на детскую картинку и чувствуя пожирающее нечто внутри, но просидел он так, пока на столе не раздался сигнал телефона. Звонила Натали, что-то говорила про какую-то встречу, выставку и что-то еще, но Габриэль почти не слышал ее. — Месье Агрест, вы меня слушаете? — своим серьезным и, как обычно, чисто формальным тоном спросила женщина. — А? Да, простите, Натали, я буду через пятнадцать минут, — удивившись, насколько спокойно и обыденно прозвучал его голос, произнес Габриэль Агрест, снова выпрямляясь так, словно проглотил шест. — И еще, Натали, вызовите кого-нибудь из клининговой фирмы в мой кабинет. Спасибо. Отключившись и подойдя к зеркалу, Габриэль снова надел шарф, как всегда безупречно его завязав. Разгладив складки на своей одежде, он посмотрел на свой телефон, лежащий на столе. Промедлив немного, он взял его в руки. Не должна же его потеря контроля быть бессмысленной, верно? Пусть он и последний козел на свете, но кем же он будет, если не станет с этим ничего делать? Открыв нужное приложение, Габриэль написал несколько слов на номер сына. Даже если Адриан никогда не ответит ему, но когда-нибудь точно прочитает. И, может быть, счастье еще будет возможно.